Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

держались и в которых, как казалось, не было никакой власти, но понимали, что в процессе укрепления могут погибнуть, и тогда революция прокатится по их мертвым телам к своей окончательной победе. Троцкий рассказывает: «А что, — спросил меня совершенно неожиданно Владимир Ильич в те же первые дни, — если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?»263 Между тем они издавали воззвания, декреты и законы, скорее для истории, чем для немедленного исполнения. В худшем случае, как они думали и говорили, они завещают своим преемникам набор идей, формулировку революционной политики, которая вдохновит других, как Парижская коммуна вдохновляла два поколения социалистов. Таким на первый взгляд непрактичным способом большевистские вожди на самом деле закладывали фундамент Советской республики.

Внешние обстоятельства, в которых они выполняли эту задачу, соответствовали их идеалистической цели. Сказать, что основатели нового государства не видели вокруг себя никаких атрибутов власти, никакого показного блеска, это значит ничего не сказать. У них не было даже простейших удобств для работы, которые можно найти в самых скромных деловых конторах. Пишущая машинка в Смольном была редкостью, стенографистки — сказкой, а телефон — заманчивой технической новинкой. Новые правители собственноручно писали судьбоносные воззвания и декреты. Они бегали друг к другу из кабинета в кабинет по лабиринту коридоров. Они обедали и ужинали в столовой Смольного постными щами и черным хлебом. В большинстве своем они жили и ночевали в крохотных комнатушках, среди бесконечной суматохи, курьеров и агитаторов, то и дело приходивших и уходивших, под топот солдатских сапог, сигналы тревоги, между паникой и воодушевлением, в хаосе умирающих и рождающихся слов. У кабинетов уже стояла охрана из добровольцев Красной гвардии, но в них всегда была открыта дверь для самого скромного рабочего, матроса и журналиста. Этому обстоятельству мы обязаны бесчисленными впечатлениями о работе Троцкого в Смольном. Вот типичное описание, сделанное одной американской журналисткой:

«В первые дни после большевистского мятежа я каждое утро приходила в Смольный за последними новостями. Троцкий и его миленькая жена, которая почти всегда говорила [с иностранными журналистами] только на французском, жили в одной из комнаток на верхнем этаже. Комнату, похожую на мансарду нищего художника, делили перегородки. В одном углу стояли две раскладушки и дешевый комодик с зеркалом, в другом письменный стол и два или три дешевых деревянных стула... Троцкий занимал эту комнату все то время, пока он был министром иностранных дел, и многие высокопоставленные чиновники считали нужным навещать его там... Со всяким мелким затруднением приходили к Троцкому. Он работал не покладая рук и часто бывал на грани нервного срыва: он стал раздражительным и легко сердился»264.

До восстания Троцкий снимал квартирку в мещанском доме, где его семью окружала жгучая ненависть. «Троцкий кажется усталым, нервным, — пишет Садуль. — С 20 октября он не был дома. Его жена, милая, маленькая, воинственная, свежая, живая и очаровательная, говорит, что соседи угрожают убить ее мужа... Разве это не смешно, что безжалостный диктатор, этот хозяин земли Русской, не смеет заснуть в собственном доме, боясь метлы дворника?»

Глава 11

ДРАМА БРЕСТ-ЛИТОВСКА

«Продолжать эту войну из-за того, как разделить между сильными и богатыми нациями захваченные ими слабые народности, правительство считает величайшим преступлением против человечества и торжественно заявляет свою решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на указанных, равно справедливых для всех без изъятия народностей, условиях»265. Этими словами ленинский Декрет о мире, принятый 26 октября съездом Советов, сформулировал суть большевистской внешней политики. Только тот мир будет справедливым, который позволит всем оккупированным и угнетенным народам, как в Европе, так и на других континентах, определять свою судьбу свободным голосованием, которое должно состояться после вывода всех оккупационных армий. Поставив эту смелую цель, достижимую только после свержения всех колониальных империй, Ленин осмотрительно прибавляет, что Советы готовы вступить в мирные переговоры, даже если их программа не будет принята, — большевистское правительство готово рассмотреть любые другие условия мира. Оно имеет твердое намерение вести все переговоры совершенно открыто перед всем народом и объявляет безусловно и немедленно отмененными тайные империалистические договоры, подтвержденные или заключенные бывшими правительствами помещиков и капиталистов. Как объяснил Ленин съезду, это послание обращено к правительствам, равно как и к народам воюющих стран. Косвенно оно призывало народы восстать против существующих правительств, а прямо убеждало эти правительства заключить немедленное перемирие. В этом двойственном призыве заключалась ключевая дилемма внешней политики большевиков и зачатки брест-литовской трагедии.

Истощенная войной Россия восприняла декрет о мире со вздохом облегчения. Официальные и патриотические круги Франции и Британии ответили возмущенными воплями. Послы союзных стран и главы союзных военных миссий в России более или менее представляли себе, что Россия не способна вести войну266. Мирная пропаганда большевиков, как говорит один американский наблюдатель, «была поистине упорной и энергичной, но... это было все равно, как если бы кто-то дул в одну сторону с ураганным ветром»267. И тем не менее в своем желании помешать «отступничеству» России союзные посланники почти убедили себя, что ураган стихнет, как только большевики перестанут дуть. Почти сразу после Февральской революции послы Британии и Франции попытались уговорить князя Львова, Милюкова и Керенского запретить ленинскую партию. Главы военных миссий с надеждой побуждали Корнилова устроить переворот против Керенского и меньшевистских Советов. За два дня до Октябрьского восстания британский посол в довольно недипломатичных выражениях требовал, чтобы российские министры арестовали Троцкого. Теперь, когда к власти пришли большевики, их революционные призывы, их пренебрежение дипломатической этикой, угрозы опубликовать и аннулировать секретные договоры и вывести Россию из войны окончательно распалили вражду между союзниками. Восстание настолько озадачило послов европейских держав, которые видели его собственными глазами, что они совершенно растерялись, не могли придумать никакого объяснения и были готовы ухватиться за любую детективную историю, якобы проясняющую суть дела. Они отчасти склонялись к тому, что Ленин и Троцкий на самом деле были платными немецкими агентами и что именно немецкие офицеры сумели так результативно и гладко провести Октябрьское восстание268. Им оставалось одно утешение — что большевиков скоро свергнут, и долг союзных держав состоял в том, чтобы приблизить этот миг269.

Несмотря на революционные призывы, большевики хотели установить дипломатические контакты с союзниками. Сразу после разгрома войск Керенского Троцкий предложил возобновить нормальные отношения с британцами и французами270. Большевики, и Троцкий больше других, опасались того, что немцы, поставив неприемлемые условия мира, могут снова втянуть в войну Россию и Антанту. В России предложение Троцкого пропустили мимо ушей. Союзные посольства его проигнорировали. Только бельгийский