Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

что та или иная роль является функциональной для более крупной социальной системы, не делает ее неизбежной и не объясняет ее происхождения. Проще говоря, осознание того, что гендерный характер войны усиливается благодаря постоянному культурному воспроизводству (например, через образование, СМИ, рекламу и т.д.), не указывает на источник этой гендерной поляризации. Аргументы функционалистов эпистемологически проблематичны, поскольку они опираются на телеологические и циклические рассуждения, в которых различные ситуации и различные результаты объясняются со ссылкой на один и тот же социальный процесс. Например, Голдштейн (Goldstein, 2001: 331) утверждает, что «Культурам необходимо убеждением и уловками побуждать солдат к участию в боевых действиях… и гендер в этом смысле представляет собой удобное средство, связывая обретение мужественности с участием в боях. Кроме того, культуры напрямую с раннего возраста формируют у мальчиков способность подавлять эмоции, чтобы эффективнее сражаться». Аналогичным образом, Холмс (Holmes, 1985: 104) считает «культурную обусловленность» главной причиной того, что женщины не участвуют в военных действиях: «Такова сила культурной обусловленности, что убийство женщины, даже если она явно враждебна, выставляет солдат в невыгодном свете». Тем не менее «культурные потребности» и «культурная обусловленность» не могут объяснить, почему только один пол участвует в войне и почему именно этот пол нужно с помощью «культуры» убеждать и обманывать для достижения поставленной цели. Они также не могут объяснить, почему одни солдаты с большим трудом убивают женщин (и детей), а другие – нет. Опыт войны во Вьетнаме наглядно демонстрирует, что поведение американских солдат на поле боя и их отношение к вьетнамским женщинам (военным и гражданским) существенно различались, несмотря на то, что большинство из этих мужчин являлись продуктом схожих процессов социализации: одни без проблем насиловали и убивали женщин, а другие выступали решительно против подобной практики (Baker, 1982; Ruane, 2000). Аналогичным образом многие из тех, кто участвовал в повстанческом движении в Ираке, прошли строгий процесс гендерной социализации, подчеркивающий религиозно обоснованный принцип, согласно которому женщины (и особенно мусульманки) ни в коем случае не должны участвовать в военных действиях или убивать. Тем не менее женщины не только подвергались нападениям повстанцев наравне с мужчинами, но и проходили подготовку, и использовались в качестве террористов-смертников. Очевидно, что такое разнообразие социального поведения невозможно объяснить «культурной обусловленностью» и «культурными потребностями». Функционалистские аргументы имеют статичный взгляд на социальный мир и практически не оставляют места для социальных изменений, внутренних групповых противоречий или спорных интерпретаций реальности, поскольку все имеющиеся различия в социальном поведении объясняются влиянием одной и той же «культуры».

Во-вторых, если гендерный характер войны понимается как почти универсальное явление, а в современную эпоху это, по-видимому, так и есть, то культуралистская интерпретация этого феномена не содержит в себе никакого объяснительного преимущества. Ведь культуру отличает не универсальность, а как раз-таки специфика: результат культурного воздействия определяется чем-то особенным, относительным, уникальным, а не регулярным, абсолютным, единообразным и близким к универсальному. Калечащие операции на женских половых органах – это уникальная в культурном отношении практика; исключение женщин из участия в боевых действиях – универсальный транскультурный феномен. Сама распространенность этого явления ясно указывает на то, что оно не является продуктом одной или нескольких культурных традиций, а представляет собой социологическую закономерность, требующую надкультурного объяснения. Нет сомнений в том, что культурная специфика дополняет этот процесс и что культурные средства могут способствовать его усилению и воспроизводству, но они не являются конечными причинами этого процесса.

Кроме того, культуралисты переоценивают силу воздействия социальных норм и недооценивают масштабы индивидуального сопротивления, конфликтов и групповой реинтерпретации этих норм на микроуровне. Люди – это нечто большее, чем просто носители своих нормативных универсалий. Помимо того, что культурное влияние редко, если вообще когда-либо, свободно от политического оспаривания, отдельные люди и социальные организации, размышляя о своих действиях, часто осознают присутствие «культурной обусловленности». При этом многие обнаруживают, что следование «культурно запрещенному» сценарию часто совпадает с их личными политическими или экономическими интересами. Тот факт, что большинство девочек и мальчиков подвергаются воздействию различных культурных контекстов, не объясняет, почему некоторые мужчины идут на войну добровольцами, хотя большинство этого не делает, и почему мужчины считаются подходящими для участия в боевых действиях, а женщины нет. Несомненно, в большинстве обществ разделение труда, как и процессы социализации, носит гендерный характер. Однако масштабы гендерной сегрегации в военном деле настолько велики и абсолютны, что им нет аналогов в гражданской сфере. Более того, если с приходом современности в разделении труда наблюдается постепенное и неуклонное снижение гендерной сегрегации, то в военной сфере этого не происходит. Напротив, в современных войнах гендерная сегрегация применяется еще более жестко. Точка зрения, с которой человек рассматривается просто как продукт своей культуры, не может объяснить этот парадокс.

Феминистская трактовка

Поскольку изучение войны и гендера все еще остается на периферии многих основных научных дисциплин, большая часть современного анализа исходит из феминистских кругов. Феминистские интерпретации гендерной загадки о недопуске женщин к участию в боевых действиях предлагаются в самых разных формах, но при этом они базируются на трех различных подходах: феминизм, основанный на правах человека (правозащитный феминизм), дифференцированный феминизм и постэссенциалистский феминизм. Хотя все три подхода сосредоточены на изучении общего гендерного неравенства на протяжении всей истории и, в частности, на структурных механизмах и идеологиях, которые устанавливают и оправдывают мужское господство, эксплуатацию и угнетение женщин, они существенно различаются в своих описаниях этих процессов.

Для сторонников правозащитного феминизма ключевым вопросом является гендерная дискриминация, которая, по их мнению, распространена практически во всех сферах человеческой жизни. Они придерживаются той точки зрения, что, несмотря на некоторые врожденные и приобретенные гендерные различия, мужчины и женщины в основном похожи. Данный подход фокусируется на социальных препятствиях, которые мешают женщинам раскрыть свой потенциал и ограничивают возможности для их личностного роста. Центральное положение данного подхода заключается в том, что на протяжении большей части истории человечества женщины подвергались систематической дискриминации, а традиционные патриархальные социальные структуры препятствовали достижению ими высокого положения в обществе. С этой точки зрения тот факт, что патриархальная модель господства все еще сохраняет свою устойчивость, свидетельствует не столько о негибкости системы, сколько о ее способности быстро адаптироваться к меняющимся социальным и историческим условиям. В данном контексте отстранение женщин от участия в военных действиях понимается как еще одна форма сексистской дискриминации, при которой такое отстранение сокращает возможности для приобретения женщинами полноценных гражданских прав (Stiehm, 1989). Другими словами, неучастие в боевых действиях используется в данном случае как показатель их «природной» слабости и зависимости от мужчин: войны ведутся активными субъектами, мужчинами, для защиты