Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

гормон, действительно влияющий на поведение солдат в боевой обстановке, то это может быть только гормон стресса – адреналин. Как справедливо утверждает Голдштейн (Goldstein, 2001: 158), «Солдат в пылу сражения заряжается не тестостероном, а адреналином». При этом гормон стресса не имеет гендерной специфики и является универсальным.

Далее, биологические и социальные маскулинисты рассматривают агрессию как преимущественно мужскую характеристику и как неотъемлемую черту, присущую военным действиям. Однако ни одно из этих двух представлений не является верным. Социобиологические аргументы, основанные на сравнении с самцами шимпанзе, упускают из виду тот факт, что не все обезьяны ведут себя одинаково. Например, бонобо – так называемые карликовые шимпанзе, которые находятся в таком же близком родстве с человеком, как и шимпанзе, – как показывает Голдштейн (Goldstein, 2001: 184–94), живут в гораздо менее иерархической социальной среде. Представители обоих полов этого вида более интегрированы, менее агрессивны и используют сексуальные контакты вместо насилия для разрешения конфликтов внутри группы. В отличие от альфа-самцов, правящих в мире шимпанзе, у бонобо на вершине социального порядка стоят самые старые самки. Именно они руководят групповой деятельностью, определяют социальное положение самцов и используют секс для предотвращения насильственных конфликтов с соседствующими группами бонобо.

Хотя культурные маскулинисты не без оснований утверждают, что агрессивное поведение часто является результатом социальной обусловленности, они ошибаются, считая этот процесс исключительной прерогативой воинов-мужчин. Действительно, интенсивность связей в мужской группе часто выражается с помощью женоненавистнических высказываний и практик, но это в равной степени относится и к чисто женским группам. Женщины-воины Дагомеи демонстрировали исключительную степень групповой солидарности, которая начиналась с «клятвы на крови», когда новобранцы смешивали и пили кровь других женщин-воинов, а затем развивалась благодаря совместному участию в боях и подкреплялась регулярным исполнением общих ритуалов, пением и танцами. Неутомимость «амазонок» на поле боя сочеталась с беспрекословной готовностью к самопожертвованию ради своего отряда, что нашло отражение в их любимой боевой песне, провозглашавшей: «Пусть разразит нас гром и молния, если мы нарушим клятву» (Edgerton, 2000: 25). Такая форма тесной групповой связи подкреплялась среди прочего ненавистью к мужчинам, которых считали слабыми или трусливыми воинами. При этом язык, используемый для дискредитации мужчин, был не менее женоненавистническим, чем тот, что применялся в группах воинов-мужчин. Как пели дахомейские «амазонки», «Мы выступили против ашанти, как против мужчин… и выяснили, что они [оказались] женщинами» (Edgerton, 2000: 26). Опыт советских женщин-летчиц и женщин, сражавшихся в югославской партизанской армии во время Второй мировой войны, республиканских женских ополчений, участвовавших в гражданской войне в Испании, женщин, воевавших на стороне Вьетконга во время войны во Вьетнаме, женщин-партизанок в рядах сандинистов в Никарагуа и женщин-военнослужащих армии США в войнах в Персидском заливе и Ираке подтверждает, что принципы сплочения малых групп не являются гендерно-специфичными.

Аналогичным образом следует признать в значительной степени несостоятельной и связь между первобытной мужской охотой и войной. Мало того, что последние археологические исследования подтвердили предположения о том, что охотничьи рейды на большие расстояния вошли в практику гораздо позже, чем считалось[106], но, что еще более важно, в большинстве из таких походов обычно участвовали целые общины: мужчины, женщины и дети. Охота на крупных животных была невозможна без сложной социальной координации, так что для окружения и загона стада требовалось участие всех представителей племени.

Кроме того, наши предки не имели средств для транспортировки большого количества мяса: туши животных нужно было разделывать, распределять, переносить и съедать всем коллективом (Taylor, 1996; Goldstein, 2001: 222). Как справедливо и сардонически замечает Эренрайх (Ehrenreich, 1997: 39), «Всегда казалось немного подозрительным, что половое разделение труда, постулируемое гипотезой о древней охоте – согласно которой самцы отправлялись на охоту, а самки оставались дома с потомством, – имеет сверхъестественное сходство с образом жизни обитателей американских пригородов середины XX века, то есть того периода, когда авторы этой охотничьей гипотезы достигли своего совершеннолетия».

Наконец, даже если допустить, что все аргументы биологических и социальных маскулинистов, указывающие на существование неразрывной связи между маскулинностью и агрессией, получили свое подтверждение в виде неопровержимых доказательств, это все равно мало что сказало бы нам о взаимосвязи между гендером и войной. В главе 2 я утверждал, что психологический процесс агрессии не может быть синонимом такого социологического явления, которым является война, а кроме того, в большинстве случаев успешное ведение военных действий основано на сдерживании и институциональном контроле агрессивных импульсов. Драматический рост и, по большей части, кумулятивное распространение массового насилия в современную эпоху глубоко укоренено не в простом распространении наших генетических предрасположенностей, а именно в организационно обусловленном сдерживании, контроле и направлении таких предрасположенностей. Война не похожа на драку двух шимпанзе или крыс, какой бы жестокой та ни была. Это скоординированный крупномасштабный процесс, включающий в себя насильственную конфронтацию между двумя социальными организациями. Не случайно война и цивилизация появились на исторической сцене одновременно, ведь успешное ведение военных действий (а тем более их завершение) подразумевает использование разума и рациональности. Победоносные армии создаются не из врожденных агрессивных и чрезмерно эмоциональных личностей, будь то мужчины или женщины. Напротив, эффективная военная машина требует строгой дисциплины, контролируемого поведения и беспрекословного подчинения командирам. Ни разделение труда, ни бюрократическая иерархия, ни солидарность малых групп не могли бы развиваться и функционировать, если бы армии состояли из агрессивных и склонных к насилию личностей. Таким образом, совершенно не важно, являются ли мужчины по своей природе более агрессивными, чем женщины, поскольку психологическая или биологическая агрессия имеет очень мало общего с таким социально-историческим институтом, как война. Другими словами, даже если существует врожденная склонность мужчин к насильственному поведению (что, очевидно, не соответствует действительности), это не объясняет ни универсального гендерного характера войны, ни отстранения женщин от участия в боевых действиях.

Культуралистская трактовка

Культуралистские объяснения гендерного характера войны преуменьшают значение биологии и не рассматривают агрессию как врожденную мужскую черту. Напротив, они утверждают, что гендерный характер войны, как и гендерный характер других социальных ролей, коренится в различных моделях социализации мужчин и женщин. Если ранние культуралисты интерпретировали половое разделение труда как функциональное для социального порядка, то современные культуралисты больше сосредоточены на структурной основе этого явления. Например, ранние функционалисты, такие как Боулби (Bowlby, 1953), а также Парсонс и Бейлс (Parsons и Bales, 1956), понимали разделение социальных ролей по половому признаку как способствующее семейной стабильности и, следовательно, успешному процессу социализации. Для Парсонса и Бейлса разделение гендерных ролей в модели нуклеарной семьи 1950-х годов, в соответствии с которым мужчины выполняли «инструментальные роли» (то есть обеспечивали финансовую безопасность), а женщины –