Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- И почему пошли?

- А потому, что другого места не было, - обронил Севрюк. - И потому, что приказ.

Он поглядел на меня.

- Ковалёв, ты вот скажи. Ты когда сюда пришёл, ты за пять минут понял, что ложбина - ловушка. Так?

- Так точно.

- А я шесть часов не понимал.

- Вы понимали. Вы сказали, что она как приглашение.

- Сказал, - согласился он. - Сказал и всё равно пошёл в третий раз.

Он опёрся о плетень и поднялся.

- Вот в чём разница между нами, - заключил он. - Ты знаешь, что делать, когда нельзя туда. А я знаю только, что приказано туда.

Он пошёл вдоль траншеи.

- Ковалёв, - окликнул он через плечо. - Ты когда докладную писать станешь - про верёвку напиши.

- Про какую верёвку?

- Про то, что на плацдарм её надо втрое больше, чем возят, - обронил Севрюк. - У нас на батальон было сто двадцать метров, из них половина обрывками. А надо было триста, и целыми.

Он остановился.

- И ещё колья напиши. Нам колья пришлось из немецкого заграждения выламывать.

Он поглядел на меня.

- Ты ведь станешь писать?

- Стану, товарищ капитан.

- Вот и пиши. Тебя, я слышал, читают.

***

К вечеру второго октября на плацдарме стало людно.

Подошла вторая волна первого батальона, потом пехота из стрелковой дивизии, потом ещё кто-то.

По нашей верёвке за день поднялось человек триста.

К ночи её сменили на нормальную, привезённую с левого берега, и в четырёх местах вырубили в глине ступени, и подъём стал называться «сапёрный», и так его называли ещё месяца полтора, покамест не насыпали настоящую дорогу в объезд.

Верёвку нашу за день истёрло до половины.

Я это заметил под вечер, когда по ней уже поднялись человек триста и когда её наконец сменили на нормальную, привезённую с левого берега.

Старую сматывал Кузьмин, и сматывал он её на локоть, и я увидел, как он вдруг остановился и стал разглядывать середину.

- Товарищ старший сержант, гляньте сюда, - позвал он.

Я подошёл.

В том месте, где верёвка перегибалась через кромку глины, она была протёрта почти насквозь: осталось прядей пять из двенадцати.

- Ещё бы сколько выдержала? - прикинул я.

- Не знаю, - Кузьмин повертел её в руках. - Час, может, два. А может, и на следующем бы лопнула.

Он поглядел на меня.

- Дык её ж перекладывать надо было.

- Надо было, - согласился я.

Это была моя ошибка, и я её записал в тот же вечер, третьим пунктом.

Перегиб через кромку истирает верёвку в двадцать раз быстрее, чем всё остальное. Под кромку кладут доску, полено, свёрнутую шинель - что угодно, лишь бы не глина.

Я это знал.

Я это знал в той жизни, где по верёвке лазают в отпуске и с инструктором.

И не вспомнил.

А вечером я нашёл Луконина.

Точнее, не нашёл.

Я обошёл весь плацдарм - все восемьсот метров по фронту и триста в глубину, - и спрашивал у всех, кого встречал, про первый батальон.

Первый батальон переправлялся левее нас, у самого оврага.

Мне ответили не сразу.

Наконец один боец, сидевший у воды и чинивший сапог, поглядел на меня и обронил:

- Первый батальон? Дык они не дошли.

- Как не дошли?

- А так. Их на воде накрыли, - он снова взялся за сапог. - У них там мель посередине, они на неё сели и стояли минут пять.

- Кто-нибудь дошёл?

- Дошли, - обронил он. - Только не сюда. Их снесло вниз, версты на полторы, они там и вышли.

- Живые хоть?

- А кто ж их знает.

Я вернулся к траншее в темноте.

Ткаченко сидел у ниши и грел на спиртовке немецкую консервную банку с водой.

- Товарищ старший сержант, садитесь. Кипяточку сделаем.

Я сел.

- Ткаченко, скажи мне.

- Чего сказать?

- Ты Луконина хорошо знал?

Он поднял голову.

- Дык почему «знал»?

И я понял, что сказал не то слово.

- Знаешь, - поправился я.

Ткаченко поглядел на меня поверх банки, в которой закипала вода.

- С июля, - отозвался он. - Он к нам из разведки пришёл, после Спас-Деменска. Его там ранило, а после госпиталя не взяли обратно, сказали - глаз посадил.

- А чего он в разведку не вернулся?

- Дык он просился, - Ткаченко снял банку и поставил на землю. - Просился, а ему сказали: у тебя, Луконин, теперь глаз хуже, а голова та же, иди учи молодых.

Он подул на пальцы.

- Он и учил. Он у нас, товарищ старший сержант, полбригады через себя пропустил.

Мы помолчали.

- Ткаченко, а скажи мне вот что.

- Слушаю вас.

- Мне сказали, первый батальон не дошёл.

- Слыхал я, - он не поднял головы. - Их на мель посадило, они там стояли, и по ним клали.

- И что дальше было?

- А дальше их снесло вниз, версты на полторы, - он разлил кипяток в две кружки. - Они там и вышли, у самого оврага.

- А живые есть?

Ткаченко долго молчал, глядя в кружку.

- Товарищ старший сержант, - выговорил он наконец. - Вы ж не хуже меня понимаете, что я вам сейчас ничего не скажу. Я не знаю. Никто не знает. К оврагу связи нет, туда посыльный не дошёл.

Он подвинул мне кружку.

- Пейте, покамест горячее.

Я взял.

Кипяток был мутный, отдавал жестью и немецкой банкой из-под чего-то мясного, и это был первый горячий глоток за трое суток.

- Ткаченко, он мне в первый день сказал, что мне тут не место.

- Он всем это говорит, - отозвался Ткаченко, не удивившись. - Он мне тоже говорил, в июле. И Черкасу говорил. И Кузьмину.

- И что потом?

- А потом ходит и глядит, - Он отхлебнул из своей кружки. - Он, товарищ старший сержант, так проверяет. Скажет человеку «тебе тут не место» и глядит, чего человек станет делать.

- И чего люди делают?

- Большинство обижается, - Ткаченко поставил кружку. - А некоторые начинают доказывать.

Он поглядел на меня через огонёк спиртовки.

- Вы вот доказывать не стали. Вы просто работали. Ему это, по-моему, больше всего и понравилось.

***

Ночью с левого берега пришли ещё четыре лодки.

Они