Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

написал, когда узнал, что я еду на этот участок.

Он поглядел на реку.

- Ковалёв, я вам сейчас задам один вопрос, а вы отвечайте не спеша.

- Слушаю, товарищ подполковник.

- Вот вы за лето написали две бумаги, и обе оказались дельные. Скажите мне: почему их писать больше некому?

Я подумал.

Долго - минуты три, и Астахов не торопил.

- Потому что тот, кто может написать, не имеет времени, - выговорил я наконец. - А у кого есть время, тот не был на объекте.

- Что ещё?

- И потому, что писать нечем и некогда. У нас в батальоне бумага - это дефицит, товарищ подполковник. Мне в июне первые двадцать листов подарил капитан Северцев из своего запаса. До этого я чертил на обёртке от концентрата.

Астахов молчал.

- И ещё, - прибавил я. - Ежели человек напишет, как оно было на самом деле, - у него будут неприятности. Потому что «как было на самом деле» почти всегда означает, что кто-то работал неправильно.

- Например, у кого?

- Например, у командира батальона, - обронил я. - Или сам пишущий.

Подполковник повернулся ко мне.

- Вы про себя?

- Про себя, товарищ подполковник. Я в июле написал, что человек погиб по моей вине, потому что я прошёл полосу вчетверо быстрее нормы.

- И что вам за это было?

- Ничего мне за это не было.

- Вот именно, - заключил Астахов. - И это, Ковалёв, хуже всего.

Он поднялся и отряхнул шинель.

- Значит, так. Я тут пробуду четверо суток и уеду. За эти четверо суток вы мне соберёте всё, что у вас есть.

- Что именно, товарищ подполковник?

- Всё, - повторил он. - Записки, тетрадь, черновики, цифры. Хоть на обёртке от концентрата.

Он застегнул шинель.

- И вот ещё что. Я вас не хвалить приехал.

- Я понимаю.

- Не понимаешь, - покачал он головой. - Я приехал потому, что за сентябрь по трём фронтам при форсировании рек инженерные части потеряли столько людей, что цифру мне запретили называть вслух.

Он поглядел на меня.

- И половина этих потерь - не от огня. Половина - от того, что люди не умели того, чему их никто не учил.

Он пошёл по траншее и обернулся:

- Так что собирайте. Мне нужна не ваша храбрость, Ковалёв. Мне нужны ваши семь уступов и наклонные колья.

Собирал я двое суток.

Собирать оказалось нечего.

То есть в голове было много, а на бумаге - почти ничего: тетрадь с двадцатью пятью пунктами «чего делать нельзя», двенадцать страниц про склон и обрывки записей на всём, что подворачивалось под руку.

И я сел писать заново.

Писал в блиндаже, при коптилке из снарядной гильзы, по ночам, потому что днём работал со всеми.

Ткаченко приносил мне кипяток и сидел рядом.

- Товарищ старший сержант, а можно вопрос?

- Спрашивай.

- Вы вот пишете, а сами через месяц уедете.

Я поднял голову.

- С чего ты взял, что уеду?

- Дык весь батальон говорит, - пожал плечами Ткаченко. - Говорят, вас в штаб бригады забирают.

- Забирают, верно.

- Ну вот.

Он помолчал, глядя на коптилку.

- И чего нам с этого?

Вопрос был правильный, и я на него в тот момент ответить не смог.

Потому что от моих двенадцати страниц конкретному Ткаченко, конкретному Гладышеву и конкретному Кузьмину не было ровным счётом ничего.

Бумага работает медленно. Она уходит наверх, где её читают, потом её переписывают казённым языком, потом печатают, потом рассылают, и через три месяца она возвращается вниз - уже без фамилий и без половины смысла.

А люди гибнут сейчас.

- Ткаченко, скажи мне вот что.

- Слушаю.

- Ты когда взвод принял, я тебе про счёт вслух говорил. Помнишь?

- Помню. Мы его ведём.

- А чего ещё ведёте?

Он стал загибать пальцы.

- Узел ваш вяжем. Номера по порядку, и кто кого сменяет. Кричим одно слово, ежели чего не то.

- На обрыве кто первым лезет?

- Кто ловчее. У нас Кузьмин лезет, он лёгкий.

- А кто решил, что Кузьмин?

Ткаченко подумал.

- Дык мы решили. Промеж себя.

- Вот, - обронил я. - Вот это и есть ответ на твой вопрос.

Он не понял, и я объяснил.

Бумага уйдёт наверх и вернётся через три месяца. А то, что взвод решил промеж себя, работает завтра утром.

И моя работа теперь не в том, чтоб написать бумагу, а в том, чтоб в каждом взводе бригады люди начали решать промеж себя.

- Дык это ж как? - не понял Ткаченко. - Мы ж не станем всей бригаде объяснять.

- Не станем, - согласился я. - А ты станешь.

Он уставился на меня.

- Это я-то стану?

- Ты, Ткаченко. Ты и Кузьмин, и Гладышев. Вы через месяц пойдёте в другие взводы командирами отделений, потому что в бригаде некомплект и вас растащат по подразделениям.

Он открыл рот.

- Дык я не хочу в другой взвод!

- А тебя не спросят.

Я отложил карандаш.

- Вот и подумай, чего ты туда принесёшь, кроме автомата.

***

Астахов уехал одиннадцатого октября.

Я отдал ему всё: восемнадцать страниц, тетрадь и отдельно - список из девяти вопросов, которые за месяц накопились у меня и на которые я не знал ответа.

Он пролистал список последним и на нём остановился.

- Это что?

- Вопросы, товарищ подполковник. То, чего я не понимаю.

- Например какой?

- Например, четвёртый, - я показал. - «Почему при подъёме по глине человек садится на пятки, хотя это гарантированно приводит к срыву? Инстинкт или ошибка обучения?»

Астахов прочитал и поглядел на меня.

- Ковалёв, вы понимаете, что это не вопрос сапёра?

- А чей?

- Это вопрос человека, который придумывает, как учить, - обронил он. - Сапёр спрашивает «как сделать». А вы спрашиваете «почему у людей не выходит».

Он сложил мои листы в планшет.

- Я вам на четвёртый отвечу, кстати. Это не инстинкт. Это оттого, что всех учат окапываться, а окапываются сидя.

Я замер.

Потому что это было очевидно и потому что я до этого не додумался.

- Товарищ подполковник...

- Записывайте, записывайте, - усмехнулся он. - Мне не жалко.

Он застегнул планшет и подал руку.

- Ковалёв, я вас с собой не заберу,