Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

семьдесят шесть. Четыре плота - ещё сотня, если грузить как положено, и полторы, если как выйдет.

- Товарищ майор, это половина.

- Это половина, - подтвердил Гурьянов. - Вторая половина пойдёт вторым рейсом, если будет чем.

- А если не будет?

- Тогда первая половина будет держать плацдарм до вечера.

Он застегнул планшет.

- Ковалёв, я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты её никому.

- Слушаю вас.

- Я твою глину вижу третий день, - сказал комбат. - И я вижу, что она работает.

Он поглядел вниз, на обрыв.

- И я третий день думаю про то, что мы её начали строить двадцать восьмого. А могли бы двадцатого августа, когда бригаду сформировали.

Он помолчал.

- Восемь дней разницы. И ты меня, Ковалёв, не утешай - я сам считать умею.

Глава 6

Первого октября с самого утра и до самой темноты лил дождь.

Это было хорошо и плохо одновременно, как всё на этой войне.

Хорошо - потому что немецкая авиация не летала, и потому что с того берега за дождём не видно было, что делается на нашем.

Плохо - потому что к вечеру песок на левом берегу превратился в кашу, и лодки, которые надо было тащить двести метров до воды, шли по этой каше как утюги.

Мы носили их с четырёх дня.

Лодки были все разные, и это оказалось отдельной бедой.

Их свозили со всех окрестных деревень, из тех, где ещё оставались люди, и потому в бригаде набралось всё, что вообще плавает: тяжёлые долблёнки, плоскодонки, две смолёные посудины с высокими бортами, явно рыбацкие, и одна лодка была выкрашена в голубой цвет и называлась «Чайка» - название было выведено по борту белой краской, аккуратно, с завитушками.

Её тащили восемь человек и всю дорогу над ней подшучивали.

- Слышь, а «Чайку»-то кто красил? Ишь, с завитушками.

- Дык хозяин красил, кто ж ещё. Он её, поди, к весне готовил.

- А сам-то он где?

Никто не ответил, и разговор смолк сам собой.

Я потом видел эту «Чайку» на том берегу, выброшенную на урез вверх днищем, и название все-равно читалось.

***

К вечеру дождь пошёл сильнее.

Люди работали в мокром насквозь, и никто уже не пробовал обсушиться, потому что это было бессмысленно. Гимнастёрки стояли колом от глины. У всех текло с носа.

И вот в этом мокром, холодном, беспросветном вечере случилась одна вещь, которую я запомнил.

Часов около шести к нам подошёл старик.

Откуда он взялся, я не понял - деревень поблизости не было, была одна на четыре двора километрах в двух, - но он пришёл, и пришёл не с пустыми руками.

Он тащил на плече весло.

Одно весло, старое, самодельное, с обмотанной тряпкой ручкой.

- Кому весло надо? - окликнул он.

Люди остановились.

- Дед, ты откуда взялся? - не понял кто-то.

- Из Вербовки, - отозвался он и поставил весло стоймя и оперся. - У меня их два было. Одно немец забрал, а второе я в сене прятал два года.

- А лодка твоя где?

- А лодку они пожгли, - ответил старик. - В сорок первом ещё.

Он поглядел на наши лодки.

- Вам ведь весла-то небось не хватает.

Весла не хватало. У нас на батальон было двадцать две лодки и тридцать одно весло, и на трёх лодках гребли досками.

Старшина роты взял весло, повертел, поглядел на лопасть.

- Хорошее весло, - одобрил он. - Дед, ты за него чего хочешь?

- Ничего не хочу, - отказался старик.

- Дык это ж...

- Ничего не хочу, сынок, - повторил старик. - Я его два года берёг, а зачем берёг - сам не знал. Теперь знаю.

Он повернулся и пошёл.

Прошёл шагов десять, остановился и обернулся.

- Вы там, на том берегу, у Вербовки не ищите переправу, - окликнул он. - Там дно худое, там яма.

- А где искать?

- Правее версты на полторы, - показал он. Там брод был до войны, там дно твёрдое.

Старшина поглядел на меня.

Я поглядел на него.

- Дед! - заорал старшина. - Дед, погоди! Ты про это кому-нибудь говорил?

Старик остановился.

- А кому говорить-то?

Через двадцать минут его вели к Гурьянову, а ещё через час - в штаб бригады.

Я не знаю, пригодилось ли то, что он рассказал.

Знаю только, что переправлялись мы всё-таки у Вербовки, потому что приказ был отдан ещё накануне и менять его никто не стал.

По восемь человек на лодку, на плечах, на руках, перехватываясь через каждые тридцать шагов, потому что борта резали ладони.

Восемьдесят три лодки на бригаду.

Двадцать две на наш батальон.

К темноте мы перетаскали половину и вымотались до того, что люди садились в грязь и сидели.

- Ковалёв, поди сюда.

Гурьянов нашёл меня у третьей лодки, где я вязал уключины.

- Товарищ майор.

- Пойдёшь во второй волне.

Я выпрямился.

- Почему во второй, товарищ майор?

- Потому что я так решил.

Он поглядел на реку, невидимую за дождём.

- Ковалёв, ты не спорь. Ты в первой волне бесполезен. Ты через борт не перепрыгнешь и по осыпи первым не пойдёшь. Ты пойдёшь вторым рейсом, с Ляшко, и на том берегу будешь делать своё.

- Какое своё?

- Проходы, - обронил комбат. - Мины. То, чему тебя три месяца учили.

Он застегнул плащ-палатку под горло.

- Первая волна берёт урез и поднимается. Вторая закрепляется. А ты придёшь и скажешь мне, куда можно ходить, а куда нельзя.

Он повернулся уходить и остановился.

- И вот ещё. Твоя глина.

- Что глина?

- Через неё за трое суток прошло девяносто два человека, - обронил Гурьянов. - Я считал. Из третьего батальона приходили, я не гнал.

Он поглядел на меня из-под мокрого капюшона.

- Девяносто два, Ковалёв. Ты запомни эту цифру. Она тебе потом понадобится.

***

Перед выходом первой волны Гурьянов собрал командиров.

Собрал в яме под брезентом, где грели смолу, - единственном месте, где можно было зажечь свет.

Их было девять человек: три ротных, шесть взводных. Я стоял у входа, потому что мне там места не было, но и гнать меня никто не стал.

Гурьянов развернул на ящике лист.

Лист был не карта - карты правого берега у нас