Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

напоминал домашнего дедушку, то симбирский страж гимназии был вылит из чугуна. На его груди позвякивали боевые медали, а по взгляду было ясно: мы для него не гости, а неопознанные объекты, нарушившие периметр учреждения. Он не просто стоял — он нёс бессменную вахту у ворот империи.

— Нам необходимо видеть господина директора народных училищ, Илью Николаевича Ульянова. Мы прибыли из Саратова по важному делу, — выступила вперёд Саша.

— Это вам, барышни, не сюда. Господин Ульянов во флигеле принимает, по левую руку от ворот, — буркнул он, не проявив ни капли радушия.

И сразу же снова застыл, потеряв к нам интерес и превратившись в деревянную статую, охраняющую вход. Если бы не широкая окладистая и аккуратно подстриженная борода, слегка трепыхавшаяся при резких порывах ветра, то его сложно было бы назвать живым. Хотя я откуда-то точно знала: если бы мы вдруг решили прорваться мимо него и войти в гимназию, он не преминул бы пустить в ход деревянную дубинку с круглым набалдашником, которая висела у него на поясе. И не посмотрел бы, что мы женщины.

— Идём, — Саша дёрнула меня за руку. Я так засмотрелась на швейцара, что на короткий миг отключилась от реальности.

Мы спустились с крыльца и направились к флигелю, на который указал служивый. Когда до дверей оставалось около десяти шагов, из здания вышел человек в строгом тёмном сюртуке. Он на ходу надевал фуражку с кокардой министерства просвещения, задумчиво глядя под ноги, словно перебирал в уме параграфы недавнего отчёта. Те самые рыжеватые бакенбарды, высокий открытый лоб и добрый, чуть усталый прищур… И меня будто кто-то толкнул под руку. Я мгновенно узнала отца Владимира Ленина, потому что сотни раз видела их семейную фотографию в далёком будущем, которое стало для меня прошлым.

— Илья Николаевич! — вырвалось у меня прежде, чем я успела что-то сообразить.

Голос прозвучал надтреснуто и слишком громко в этой сонной тишине. Груня рядом издала звук, похожий на свист закипающего чайника, и судорожно вцепилась в мой локоть. Швейцар у входа в гимназию ожил, медленно поворачивая голову в мою сторону, а Саша замерла, слегка приоткрыв рот.

Мужчина остановился. Он медленно обернулся, поправляя очки в тонкой оправе, и в его взгляде смешались крайнее недоумение и мягкая укоризна.

— Виноват с… — негромко произнёс он, слегка приподнимая фуражку. — Мы знакомы, сударыня? Вы… из канцелярии господина попечителя?

— Простите мою сестрицу, ваше высокородие! — затараторила Саша, выступая вперёд и чуть ли не заслоняя меня собой. — Мы только из Саратова, с дороги утомились, чувства в беспорядке… Мы по делу к вам, Илья Николаевич! Я писала вам… Я хочу открыть школу в поместье моей сестры и приехала пройти испытания на звание начальной учительницы… Я Бехтерева Александра Дмитриевна…

Ульянов чуть заметно улыбнулся — его природная доброта явно перевесила чиновную строгость.

— Ах, вот оно что, — кивнул он. — Та самая юная барышня пятнадцати лет, которая желает посвятить себя учению крестьянских детишек?

Саша смутилась, но ответила честно:

— Посвятить — это слишком громкое слово. Скорее, я хочу, чтобы все дети учились. Неважно, крестьяне они, мещане или дворяне… Понимаете, мои ученики — они такие хорошие. Им всё интересно. Они хотят всё знать. Точно так же, как все остальные… понимаете?

Ульянов замер на мгновение, и его взгляд стал удивительно серьёзным и тёплым. Он чуть подался вперёд, словно проверяя, не послышалось ли ему это простое и в то же время ошеломительное для этого времени признание.

— Как же мне не понимать, Александра Дмитриевна. Понимаю. Ох, как понимаю! Вы сейчас произнесли самую важную истину, которую многие седые мужи в Петербурге никак не возьмут в толк. Способность к познанию, милая барышня, не прописана в дворянской грамоте и не выдаётся вместе с капиталом. Она — дар Божий, равный для всех.

Он перевёл взгляд на нас и добавил уже тише:

— Знаете, в чём беда нашей матушки России? Мы привыкли делить людей на «сословия», а нужно делить лишь на тех, кто хочет света, и тех, кто довольствуется сумерками. Если вы видите в крестьянском мальчике не «тягловую силу», а живую душу, жаждущую знаний… значит, вы уже учительница в самом высоком смысле этого слова. Испытания в комиссии — это лишь формальность, бумага. Главное испытание вы уже выдержали — здесь, — он слегка коснулся ладонью своей груди, — в собственном сердце.

Его слова оглушили меня. С одной стороны, я не могла не согласиться с ними, ведь они были справедливы. А с другой — я слышала в его рассуждениях рокот будущей революции. И это меня пугало.

Илья Николаевич улыбнулся:

— Ну что ж, будем нам стоять на пыльной улице! Позвольте пригласить вас на обед. Мария Александровна и дети будут рады знакомству с вами. Я упоминал о ваших письмах, и моя старшая, ваша ровесница, жаждет с вами познакомиться.

Саша на миг замешкалась, слегка порозовев от смущения. А я вдруг поняла, что она сейчас откажется — отговорится усталостью или тем, что нам надо сначала снять номера, отдохнуть и только потом наносить визиты. Но я не могла упустить такой шанс познакомиться с маленьким Володей Ульяновым. Я ведь именно для этого сюда приехала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌— С огромным удовольствием примем ваше приглашение, — бесцеремонно встряла я, из-за чего удостоилась короткого, но очень колючего взгляда Ульянова старшего. Но мне было плевать. Главное — изменить будущее. А как говорил Владимир Ленин, революция в белых перчатках не делается.

ГЛАВА 93

Я была в этом доме. Давным-давно, в далёком детстве своей прошлой жизни. Я уже и думать забыла о той экскурсии в начальной школе, когда нас всем классом повезли в Ульяновск посмотреть, как жил великий вождь рабоче-крестьянской революции. Моя бабушка была против… Но я сбежала из дома, соврав, что поеду на дачу к своей подружке соседке. Так сильно хотелось мне увидеть дом Ульяновых и понять, кто прав: моя бабушка, которая ненавидела его всей душой за то, что пришлось пережить её матери и ей в первые годы жизни, или наша учительница, которая рассказывала о Ленине с придыханием и восторгом.

И сейчас, стоило перешагнуть порог этого дома, как запах в прихожей заставил меня споткнуться. Тот самый. Густой, чуть сладковатый дух воска для паркета, старого дерева и чистого крахмала. Только без серого налёта старой музейной пыли.

В моей голове, словно старая киноплёнка, щёлкнул проектор, выплескивая