Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

не соскользнуть в туман и есть, в принципе, жизнь. Сам пирс как поверхность Нина не чувствовала и не верила в него, пусть и подозревала, что все остальные так и ходят каждый свою индивидуальную вечность по гладким вощеным доскам предполагаемой цельности.

– Было бы клево подойти к ней и сказать: не бойся, все это пройдет. Сказать: подними голову, над тобой самое красивое место в мире. Ты тут через год счастливая гуляешь в белых-белых кедах, и над тобой смеются велосипедисты, потому что грязь и белое тут не носят, но счастье же!

– Такое ощущение, что я тебе в еду какие-то стимуляторы подмешиваю, – сказала Оксана. – Или на тебя этот туман так влияет.

На этом момент закончился и Нина перестала помнить. Налетел хрустальный, прозрачный ветер с запахом хны и вчерашних морепродуктов, кромкой воды промчалась компания из пяти разномастных собак, как в рекламе собачьей еды.

На этот раз Нина приехала в Сан-Франциско одна, Оксана давным-давно переехала во Флориду, там у них ювелирный дом до неба (пусть там и низкое небо, удовлетворенно подумала Нина) и бриллиантовая двойня; а Нина, вероятно, хотела снова пережить ощущение того невероятного, непередаваемого счастья и поехала в свой несчастный скорбный отпуск именно сюда.

И тут такое совпадение: уже вторая встреча с собой. Может быть, это Нина того, девятилетней давности, счастливого периода? Нет, покачала головой, все та же – грустная, старая, давняя. То есть, поправила себя Нина, грустная, молодая, давняя. Немного, кажется, повзрослела (издалека не рассмотреть), прическа другая – или стала красить волосы, чтобы скрыть не самую красивую, цвета пожилой беспородной собаки, седину, – но по-прежнему голые щиколотки и бесподобный ранний ноябрь. Нина сидела, отвернувшись от моста, и что-то вяло скроллила в телефоне с безразличным видом. Не может быть, чтобы одна и та же девушка за девять лет совершенно не менялась и каждый день ходила посидеть на бревнышке, просто не может быть.

Когда странным совпадением не с кем поделиться, оно перестает быть странным и в какой-то степени перестает быть совпадением. Написать Оксане? Для этого нужно, чтобы Оксана вспомнила предыдущий эпизод, а она ответит, что не помнит. Или ничего не ответит. Уже было такое, что не отвечала.

На Нину снова налетела пятерка собак – белая большая стандартная, бежевая мохнатая с сосульчатой бородой, кремовая розоватая с просвечивающими серыми блюдцами-родинками на коже, черная встревоженная клякса, рыжая краповая – они закружили ее в хороводе, будто на песке дирижировали собачий балет; бежевая немного пожевала ей руку мокрой свежей, как китайский рыбный рынок на рассвете, пастью; осторожно трепала ей кисть, как большую живую рыбу, чтобы не повредить.

Мокрой обсобаченной рукой Нина нашарила телефон и, увеличив себя, сфотографировала себя.

Вот, подумала она, столько прошло лет, а та я никуда не делась, по-прежнему тут сижу, и мне по-прежнему плохо.

Еще Нина почувствовала, что ей вдвойне плохо из-за того, что об этом некому рассказать. Своего рода злоба на жизнь, которая оказалась непередаваемой, нетранслируемой. Возможно, у всех людей в такой же степени непередаваемые и нетранслируемые жизни, подумала Нина, и они этим не делятся только потому, что даже этот факт не транслируется, не превращается в слова.

Погуляв в прибрежном парке, повалявшись в редкой траве под печальный горный гул плывущих под мостом туманных рожков и сделав около сотни фотографий чего попало, Нина вернулась в даунтаун и купила себе в торговом центре с высокой куполообразной крышей ярко-лимонные, как бабочка, кроссовки на память о поездке и странной неосуществившейся встрече с самой собой. Коробка не влезала в рюкзак, поэтому Нина начала упихивать туда только кроссовки в бежевом, неприятном на ощупь бархатном мешке, похожем на лошадиный живот.

– Ниночек? – спросило что-то вокруг изумленным голосом. – Да ладно. Это ты, правда? Не отвечай, если языка не знаешь. Молчи.

– Пиздец, – серым, как туманный рожок, севшим голосом сказала Нина. – Да что же это такое у меня сегодня происходит. Как? Как ты тут оказался?

– Да, это ты! – Стас присел рядом с Ниной и начал помогать ей запихивать мешок в рюкзак, поглаживая лошадиный живот тонкими длинными пальцами. – Слушай, невероятно. Я еще думаю: цвет этот лимонный, ты всегда неоновые штуки любила, у тебя даже бинт был на коленке, помнишь, рейверских таких цветов. Думаю: ты или не ты? Потом решил: да нет, не может же быть, чтобы человеку всю жизнь нравилось одно и то же.

– Может, – сказала Нина. Рюкзак застегнулся и щелкнул, как фотоаппарат.

– А что ты тут делаешь? – Стас начал хохотать. – Вставай, пошли! Я тут на съемках, на две недели приехали видеоклип доделывать. Я тебе говорил, для кого я клипы снимаю? Или когда мы последний раз общались?

– Давно, – Нина качала головой, как будто увидела привидение. – Ты же меня забанил лет пять назад.

– Пойдем-пойдем, – Стас куда-то потащил ее. – Ты тут живешь сейчас, что ли? Вот мог бы предположить! Ты же рассказывала что-то про Сан-Франциско!

– Не живу, – Нина продолжала качать головой как куколка. – Я не живу. Я приехала случайно. На работе оказалось пять дней пустых, и вот прилетела, гуляю тут одна.

– Черт! А я даже подумал, что ты, может, прочитала, что у нас съемки тут! И прилетела.

– Да где прочитала, я же забанена у тебя.

– А, да, – Стас помрачнел. – Слушай, прости. Такой дебилизм. Я думал, у нее пройдет. Я сто раз объяснял, что у нас даже не было ничего, что мы дружили, и все. Мы даже не целовались с тобой почему-то.

– Почему-то да, – кивнула Нина. – И мне про тебя постоянно снились кошмары. Все эти пять лет.

– Какие кошмары?

Нине снились вот такие кошмары: в них она прилетала в Москву одна, вот как сейчас в Сан-Франциско, и ей нужно было зайти домой к Стасу забрать у него рукописи, не очень понятно какие. Дома у Стаса непременно были его жена-красавица-активистка-сценаристка-продюсерка, мама-профессор-музыкант, отец-владелец-музея-и-галереи и красавец старший брат, известный диджей, каждый год ведущий лайн-ап на Ибице, полный сияющий комплект успеха, и две дочери вечно полутора и трех лет, хотя теперь уже, наверное, все в школу ходят; в доме еще часто находились бабушки и дедушки сразу от нескольких семей и поколений, Нине угрюмо показывали ее комнату со старинной железной кроватью, в которой, как всегда, мрачно спала безымянная, но наследная имперская бабушка этой семьи, которой Нина недостойна, и она тихо отодвигала бабушку, ложилась рядом в полной темноте, чтобы поспать, и молча плакала, чтобы не разбудить малышей и никого не рассердить своим присутствием. Потом Нина просыпалась во сне же и точно так же тихо, чтобы