Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Девочка тихо-тихо дышала на коленях у Элеоноры. Вероника, которая всю дорогу обнимала Элеонору за плечи, тихо шепнула ей в ухо:

– Ты тоже думаешь, что это та девочка, которая потерялась? Все про нее писали… Две недели! Ты думаешь, ребенок может выжить в лесу две недели? Что она вообще там ела – грибы какие-то? Мох?

– Да, наверное, мох, – послушно кивнула Элеонора. Она все не могла поверить, что наконец-то выбралась из этого страшного фильма. На секунду ей почему-то показалось, что эта девочка – ее дочь, но тут же поняла: нет, ничего общего, девочка эта – как бутылка сильно разбавленного речного молока, а она, Элеонора, – жидкое рыжее золото, ее дочка будет другой, обязательно будет другой.

– Офигеть, – продолжала шептать Вероника. – То есть если бы не этот лось, который нас троих чуть не угробил, мы бы тут не остановились. И ты бы ее не нашла. Так не бывает! Это же лось судьбы!

Девочка заворочалась, что-то пропищала.

– Как тебя зовут? – спросила Вероника.

– Лиза, – ответила девочка.

– Ну и славно, – ответила Вероника. – Скоро будешь дома. Это и правда была твоя остановка.

Элеонора закрыла окаменевшие от тяжести глаза. Но ей не было страшно – она точно знала, что, когда проснется, ничего никуда не исчезнет, и впереди больше не будет никаких кошмаров, никаких ужасов, ни боли, ни крови, ни беспамятства, и главное – никакого больше тумана, нет-нет-нет.

Музыка для восемнадцати музыкантов

Нина встретила себя на том же месте, где Нина уже встретила себя девять лет назад, поэтому все, что Нина знала про себя на этот момент, показалось ей неуместной, жаркими швами жмущей в плечах и бедрах (Нина с тех пор поправилась на шесть, будем честны, семь килограмм) неправдой.

– Нет, – сказала Нина вслух против ветра, шлепнувшего ей волосами по губам как бы заранее в ответ. – Неправда.

Нина, как и девять лет назад, сидела на берегу на узком, как гигантская спичка, корабельном бревнышке, глядя в телефон и отвернувшись от моста. По ее лицу непрерывно шла серая волна ряби, и вся она была как фольга или фотография. Это была та же волна, что шла позади, фоном, на горизонте, – поэтому можно было подумать, что какое-то наложение, наслоение памяти, – но Нина, как и девять лет назад, выхватила из кармана телефон и зашелестела по соленому экрану тревожной птичьей щепоткой: увеличивайся же, не идти же смотреть прямо тебе в лицо (тогда так и не осмелилась).

Тогда, девять лет назад, Нина вышла в этот вид из-за медленного каменного поворота, скрывавшего стройку, шоссе, пустырь и медленный оперный танец сотни клокочущих ненавистью желто-песчаных бульдозеров, – и выдохнула с такой отдачей, что легкие, казалось, вывернулись наизнанку и надулись перед ее лицом, как нежнейший сетчато-серый пузырь с розовыми коралловыми ниточками.

– Это же счастье какое-то! – закричала Нина тогда неизвестно чему, но в той ситуации, формально, – подруге Оксане Хернандес-Фароа, в гости к которой, удачно вышедшей замуж за человека с уже забытым именем (Хуан? Хесус? Хорхе?), но незабываемой фамилией, она тогда и приехала в Сан-Франциско, впервые в своей тогда еще мелкой, неглубокой жизни. – Ты не говорила! Он же на всех фотографиях – другой! Он там не про счастье, а про несоответствие масштаба! А тут он про счастье!

Оксана Хернандес-Фароа уже владела на тот момент небольшой сетью ювелирных магазинчиков в Чайнатауне и поэтому имела несколько другие представления о счастье, но восторженной Нине приходилось поддакивать, Нина тогда была будто на сверхлегких, как шалый дачный самолет, наркотиках, хотя в то время уже перестала пить таблетки. Именно тогда это и случилось – когда Нина начала объяснять Оксане Хернандес-Фароа свою шаткую концепцию о счастье как наслоении сущностей.

– Сейчас объясню, – щебетала Нина, восторженно глядя, как на мост наваливается, как пьяная медведица, разваренная бугристая туча тумана с рассыпающимися фиолетовыми краями. – Я хочу запомнить этот момент – сейчас я абсолютно счастлива, допустим, да?

Да, да, кивала Оксана, уже подуставшая от закоротившего, искрящего оптимизма подруги.

– И я в порядке, – повторяла Нина. – В порядке уже давно, я пережила крах всего, прошла через ад и вышла живая, и даже сковородку выдали в подарок, предположим. Справилась, видишь. Не рыдаю. Не дрожу больше как кисель. Таблетки полгода пила. Всё, как новенькая! Как новый трамвайчик на рельсы поставили, и еду. Но вот в чем дело. Та, прошлая я – предыдущая версия, депрессивная, в которой я хочу сдохнуть, – никуда не делась. Она есть. И она никуда не исчезла. И никуда не исчезнет. Вот это и есть главное про счастье. Это вообще главное про взрослую жизнь. Когда ты другая, это не значит, что предыдущая исчезает. Она просто где-то еще. Просто отдельно.

Тут Нина увидела вдалеке саму себя – но как раз ту, другую, депрессивную, еще до таблеток. Она сидела на бревнышке и вертела в руках телефон. Было понятно, что сливочные, туго скрученные, будто рогалики, сан-францисские туманы ее не волнуют. Нина подумала: голые щиколотки, не холодно же ей. А потом поняла: ей тогда тоже было не холодно.

– Нифига себе, – сказала она Оксане. – Смотри, какое совпадение. Я тебе только что сказала, что я прошлая никуда не исчезла и не растворилась, просто отдельно. И вот я там сижу. Отдельно. Никуда не исчезла. Ой, ужас какой. Я всегда знала, что все у меня странно, но, блять, чтоб так!

– Да, это правда ты, – покорно согласилась Оксана. – Давай подойдем. Скажем, как тебе сейчас замечательно.

Оксана была готова уже на все и ничему не удивлялась: Нина жила у нее уже неделю; до этого Нина никогда не была в Сан-Франциско, поэтому всю неделю она в основном восторженно визжала в троллейбусах, взахлеб фотографировала морских котиков и всюду рассыпала шуршащие бумажки от бесплатных сэмплов смородиновых конфет местной шоколадной фабрики.

Нина покачала головой:

– Обычно, когда подходишь, сразу видно, что нет. Это как с мертвыми друзьями: видишь его через дорогу, хочешь перебежать, волнуешься. И если не перебегаешь – то это был он. А если перебежишь – то обозналась. Я просто сфотографирую ее, чтобы запомнить этот момент.

Нина чувствовала: если совпадает, то необходимо запомнить, там шов, бывшая прореха, застывшая лава заделанного чем-то неуловимым провала. Ей казалось, что она так и существует, прыгая от шва к шву, будто скачет по столбикам торчащего из распаренной невидимой туманной воды разрушенного пирса. В отсутствие держащей мир горизонтальной поверхности реальность выглядит как эти игольчатые царапины поддержки несуществующего, и шахматное передвижение по ним в тревожных попытках