Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- И часто плюёт?

- Через раз, - усмехнулся врач. - Он у меня в июле одного взял, у которого одна почка. Я на него рапорт написал, а он мне ответил, что человек с одной почкой прошёл полосу за семь двадцать, а я за сколько?

Он усмехнулся и бросил папиросу.

- Так что ты не хорони себя раньше времени. Ты полосу пройди.

- Я её не пройду, товарищ капитан.

- Знаю, - не стал спорить капитан. - Ни один новый её с первого раза не проходит. Тут вопрос не в том, пройдёшь ты или нет. Тут вопрос в том, как ты будешь не проходить, - добавил он, и смерив меня слегка насмешливым взглядом, вернулся в палатку.

***

Решал майор Гурьянов.

Он вызвал меня в тот же день, после обеда, и я нашёл его не в землянке, а на пне у входа, где он сидел и чистил ППШ.

Комбат был высокий, сухой, лет тридцати пяти, с бритой головой и длинным белым шрамом через всю левую кисть. Я потом узнал, что это не осколок, а собственная лопата.

- Ковалёв? Садись, чего стоять.

Я сел на второй пень.

Он не поднял головы. Прогнал ершом ствол, посмотрел на свет, отложил.

- Двести тридцать пятый отдельный сапёрный. Тринадцатая армия. Курская дуга, Орёл.

- Так точно, товарищ майор.

- Медаль за что?

- За разминирование объекта в июне, - доложил я.

Гурьянов протёр затвор ветошью и осмотрел его с обеих сторон.

- Что за объект?

- Дорога через хутор. Под полотном был заложен погреб.

- И сколько там было?

Я назвал.

Комбат перестал протирать затвор.

Поднял голову - впервые за разговор - и посмотрел на меня. Глаза у него были светло-серые и очень неподвижные.

- Это ты нашёл?

- Нашёл я, - уточнил я. - Снимал капитан Северцев из инженерного отдела армии.

- А ты что делал?

- Держал фонарь и подавал.

Гурьянов положил затвор на колено.

- Врач написал «ограниченно годен».

- Так точно.

- Ты знаешь, что я с такими бумагами делаю?

- Не знаю.

- Отправляю обратно, - он щёлкнул затвором. - У меня укомплектованность батальона шестьдесят один процент. Мне некогда возиться с ограниченно годными, у меня их и так двое, и оба на кухне.

Он поднял автомат и приложил к плечу, проверяя.

- А тебя не отправлю.

- А меня почему оставляете?

- Потому что тебя мне прислали не по разнарядке. Тебя мне прислали именной бумагой из инженерного управления фронта, и в бумаге стоит подпись, которую я до сегодняшнего дня видел один раз в жизни.

Он опустил автомат и повернулся ко мне всем корпусом.

- Так что ты за птица, старший сержант?

Я подумал, что ответить.

- Я сапёр, товарищ майор, - отозвался я.

Гурьянов усмехнулся - одним углом рта, коротко.

- Тут все сапёры, - отрезал он. - Тут, Ковалёв, тысяча четыреста сапёров, и у каждого второго награда. Ты мне другое скажи: ты через ров с полной выкладкой прыгнешь?

- Не знаю, товарищ майор. Врать не стану.

Он помолчал.

- А вот это, - произнес он. - Вот это мне в тебе понравилось. Что ты не сказал «прыгну».

Он поднялся, закинул автомат на плечо и отряхнул колени.

- Полоса завтра в шесть, - распорядился он. - Пойдёшь со всеми. Не пройдёшь - пойдёшь послезавтра. Не пройдёшь через неделю - отправлю обратно, и никакая именная бумага тебе не поможет, я на неё отпишусь в двух строчках.

- Есть пройти полосу, товарищ майор.

- И вот ещё что.

Он остановился и оглянулся.

- У меня во втором взводе третьей роты нет командира. Убило двадцать восьмого, на занятиях, при подрыве.

- На занятиях?

- На занятиях, - подтвердил Гурьянов ровно. - У меня за месяц формирования девять человек. Это, если тебе интересно, ниже среднего по бригадам.

Он пошёл к землянке.

- Взвод примешь после полосы. Если пройдёшь, - произнес он, и еще раз посмотрел на меня, а затем хмыкнул и покачал головой.

***

Нагрудник мне выдали вечером.

Старшина роты - огромный дядька с рябым лицом и с ключами на поясе, вытащил из ящика две железные пластины, соединённые ремнями, и бросил на стол.

Пластины грохнули.

- Мерь на себя.

Я взял.

Он был тяжелее, чем я думал.

Не по весу - по ощущению. Три с половиной килограмма - ерунда, я ящики по двадцать таскал. Но эти три с половиной висели спереди, на плечах и на груди, и центр тяжести уходил вперёд и вверх, и от этого сразу менялось всё: как стоишь, как поворачиваешься, куда девать руки.

Верхняя пластина закрывала грудь и живот. Нижняя, на шарнирах, - низ живота.

- Затягивай ремни, - распорядился старшина. - Туже. Ещё туже, не жалей. Он должен на тебе сидеть, а не болтаться, а то он тебе на бегу все рёбра пересчитает.

Я затянул.

- Теперь присядь.

Я присел. Нижняя пластина упёрлась в бёдра и не пустила.

- Так и должно, - он обошёл меня кругом, подёргал за верхний ремень. - Теперь ложись.

Я лёг на дощатый пол.

И понял, во что вляпался.

На животе в нём лежать нельзя.

То есть можно - но грудь оказывается поднятой над полом сантиметров на восемь, и ты лежишь не плашмя, а на железном коробе, как перевёрнутая черепаха. Прижаться к земле не получается. Локти разъезжаются.

А ползти я не смог вообще.

Попробовал раз, второй, третий. Пластина скребла по доскам и зарывалась передним краем.

- Товарищ старшина, а как в нём ползать?

- Чего-о?

- В нём же не поползёшь.

- А ты не ползай, - отрезал он и забрал у меня ремни.

- Я сапёр. Мне ползать положено.

Старшина сложил нагрудник в ящик и захлопнул крышку. Ключи на поясе звякнули.

- Ползают сапёры, - согласился он. - А тут, сынок, штурмовая. Тут не ползают, тут бегают. Ползать будешь, когда обратно переведут.

Он поглядел на меня и, кажется, пожалел о сказанном.

- Ты не серчай, - уступил он. - Я тут третий месяц, я уже привык. Ты, главное, полосу пройди, а там разберёшься.

***

Ужинали мы в тот вечер в темноте, потому что кухня опоздала.

Я сидел на бревне у палатки, ел пшёнку из котелка и разглядывал бригаду.

Разглядывать было что.

Первое, что бросалось