Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

свете снег искрился крупинками, и каждая крупинка ловила свет под своим углом, и поверхность плацдарма, ещё час назад серая в темноте, теперь сделалась белой и красивой, и эта красота была случайная, не имеющая отношения ни к войне, ни к тому, что на этой белой поверхности лежали мины и стояли траншеи, и в траншеях полтора часа назад стояли немецкие часовые, а теперь идут советские бойцы.

Через два часа, в четверть одиннадцатого, к Демьянову прибежал Колосов с записной книжкой.

— Товарищ майор. Записал.

— Читай.

Колосов открыл книжку. Прочитал первую запись:

— На стене первого блиндажа: «Эрих, 14.10.41, 21 год, Дрезден.» На дереве. По-видимому, кто-то ножом.

— Дальше.

— Второй блиндаж: «Курт Шмидт, госпиталь, 19.11.» Тоже ножом.

— Дальше.

— Третий блиндаж, тот, где фотография: «Карл В., 28.11.41, дом по матери.» Не знаю, что значит «дом по матери». Может, «домой», ну, пишет, что хочет домой к матери.

— Может быть.

— Четвёртый блиндаж — командирский, кажется. Там — большая запись на горбыле, у двери. Карандашом. По-немецки. Я не знаю немецкого, но цифры разобрал: «Нойман, 25.07.41 — 20.12.41, 149 Tage». Сто сорок девять дней. И подпись: «Нойман».

Демьянов задумался. Двадцать пятое июля. Это была дата захвата плацдарма; он знал её точно, потому что батальон выходил на эти позиции третьего августа, через девять дней после того, как немцы переправились и закрепились. Двадцатое декабря — дата ухода. Между ними — сто сорок девять дней. Полное число.

— Нойман.

— Так точно, товарищ майор. Подпись.

Демьянов кивнул. Сложил эту фамилию в своей памяти на полку, к которой был подписан ярлычок «противник, плацдарм». Пять месяцев Демьянов имел напротив себя противника, и противник этот был для него безымянной массой; в течение этих пяти месяцев он называл его по-разному в зависимости от обстоятельств — «фрицы», «немцы», «эти», «противник», — и в этих обозначениях не было лица. Сегодня лицо появилось. Лицо называлось Нойманом. Нойман сосчитал свои дни до последнего, и сто сорок девять его дней ровно совпали с теми же сто сорока девятью днями, которые Демьянов простоял напротив него. Демьянов, если бы вёл такой же счёт, тоже сейчас написал бы на стене своего командного блиндажа: «Демьянов, 03.08.41 — … 142 дня». Цифры были бы примерно такие же. И где-то, может быть, в мае или в июне сорок второго, или в сорок третьем, или в сорок четвёртом, в какой-то другой траншее, в каком-то другом блиндаже, в каком-то другом полузабытом советском городе, Демьянов и Нойман могли бы встретиться снова, в новом счёте дней, и счёт этот, вероятно, был бы более болезненным, чем сто сорок девять, отстоянных через Днепр.

— Колосов.

— Слушаю.

— Перевод запиши. Запись Ноймана. Я хочу, чтобы это было в полковой документации.

— Понял.

Колосов записал. Закрыл книжку.

— Что ещё, товарищ майор?

— Иди, расставляй посты. И Колосов.

— Слушаю.

— Когда будешь в третьем блиндаже — фотографию, что на нарах, не убирай. Пусть стоит.

— Понял.

Колосов ушёл. Демьянов спустился с бруствера, прошёл по траншее — теперь по своей, потому что плацдарм с этого утра был его, советский, занятый сорок седьмым отдельным стрелковым батальоном, — и пошёл к той тропе, которая вела обратно через ничейную полосу к его прежним позициям. Ему нужно было вернуться в свой блиндаж, чтобы взять кое-какие вещи: тетрадь, свою стереотрубу, личные бумаги. Прежний блиндаж теперь, по всей видимости, должен был быть оставлен и стать вспомогательным или санитарным; новый штаб батальона он переносил сюда, на плацдарм, в немецкий командирский блиндаж, в тот самый, где на горбыле было выведено «Нойман, 149 Tage». Этого требовала логика обороны: командир должен сидеть на главной позиции, не на тыловой. И это требование сейчас приводило к тому, что Демьянов в течение ближайших суток будет жить в блиндаже Ноймана, спать на тех же нарах, на которых спал Нойман, греться той же буржуйкой, что и Нойман, и смотреть из тех же бойниц. А Нойман в этой точке пространства больше никогда не будет, потому что Нойман в эту минуту, по всей видимости, был где-то далеко на западе, в колонне, идущей к Орше, и думал о своих ста сорока девяти днях так же, как Демьянов думал о Ноймане в эту минуту.

Через четыре дня, двадцать седьмого декабря, сорок седьмой отдельный стрелковый батальон майора Демьянова войдёт в Смоленск с восточной стороны, по льду через Днепр, по тропинке, проложенной сапёрами между двух полыней. Смоленск к этому времени будет уже два дня свободен — немцы оставили его в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое, организованно, без боя, взорвав за собой два моста и заминировав центральную площадь. Демьянов войдёт в город не в голове колонны, а в её середине; впереди пойдёт другая часть, четыреста двадцать первый стрелковый полк, которому распоряжением штаба фронта была отведена честь первого вступления; Демьянов с батальоном пойдёт за ним. На улицах будут стоять женщины в платках, старики с непокрытыми головами, дети, и они будут смотреть на колонну молча, как смотрели жители всех освобождаемых в эту неделю городов, и в их молчании будет та же смесь радости и недоверия, которая Демьянову в этот декабрь стала уже знакомой по разговорам с разведкой, и которой не нужно было ни вопросов, ни ответов. Демьянов выйдет к набережной Днепра, посмотрит через реку на тот её берег, на котором четверо суток назад занял плацдарм, и подумает, что Смоленск он, в каком-то существенном смысле, занял ещё двадцать третьего, в момент, когда поставил фотографию Марты с Гансом на нарах лицом к двери; всё последующее было исполнением этого первого жеста.

Но это будет через четыре дня. А пока — двадцать третье декабря, утро, плацдарм у Соловьёвой переправы, надпись на горбыле «Нойман, 149 Tage», и Демьянов идёт по тропе обратно, через ничейную полосу, через лёд Днепра, в свой бывший блиндаж, чтобы взять оттуда тетрадь и переместить её в новый.

Глава 30

Нойман

Приказ пришёл четырнадцатого декабря в девятнадцать часов сорок минут, в темноте, по полевому проводу, протянутому через торфяной болотистый лес и поверх замёрзшего ручейка к командному блиндажу боевой группы Нойман на западном краю плацдарма у Соловьёвой переправы. Принял его дежурный связист, ефрейтор Тимм, девятнадцати лет, тюрингец из-под Йены, бывший подмастерье часовщика, с тонкими чувствительными пальцами, какие у часовщиков получаются за годы работы со сжатыми пружинами, и