Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

И помни: они ушли четыре дня назад. Ловушки — в первую очередь на видных местах. На бруствере, на тропинках, на входах в блиндажи. И в самих блиндажах — растяжки. Не открывай ни одну дверь, пока сапёр не проверил. Не трогай ничего на столах — ни кружки, ни бутылки, ни котелки. Под любой вещью может быть нажимной взрыватель.

— Понял.

Колосов вышел. Демьянов остался один. Положил листок с приказом на карту, рядом с фотографией Маши. Подумал, что нужно одеться полностью — а он сидел в шинели расстёгнутой — и встать, потому что лежать или сидеть в эту ночь смысла больше не было. Встал. Застегнул пуговицы. Поправил ремень. Вышел из блиндажа.

В четыре часа десять минут разведка Колосова — десять человек, во главе сержант Колосов и сержант Грушко, тридцати лет, кадровый, прошедший Буг и Березину, единственный во взводе человек, который видел немцев с шестого июля сорок первого года и который знал в темноте отличить немецкую мину от русской по щелчку детонатора при разминировании, — вышла из своих позиций и пошла по тропе в направлении плацдарма. Тропа была заранее проложена, по ней с конца июля каждые трое суток ходили парные дозоры, и каждый из десяти знал её на память, до каждого куста, до каждого пня. Шли по двое, в маскхалатах, без лыж (плацдарм был на твёрдой земле, не в снежной целине), молча, и снег под валенками не скрипел, потому что мороз был минус девять, и снег был мягкий, и в тёмном предрассветном небе над плацдармом не было ни одной немецкой осветительной ракеты, какие обычно вылетали каждые двадцать-тридцать минут, и от этого тишина казалась не природной, а намеренной, как казалась бы намеренной тишина в комнате, в которой только что замолчали все часы одновременно.

Колосов вернулся в шесть пятьдесят. Доложил.

— Товарищ майор. Плацдарм пуст. Траншеи открыты, блиндажи открыты, печки холодные. Ушли давно — следы на снегу прикрыты, тропинки не натоптаны со вчера. Заминировано серьёзно: на главной тропе нашли четыре растяжки, в первом блиндаже — мина под порогом, во втором — на двери, в третьем — нажимной под котелком на столе, как вы и говорили. Сапёры обозначили девять точек. Можно проходить по обозначенному. Дорогу через ничейную полосу проверили, мин на ней нет, потому что она наша. Потерь нет.

— Хорошо, Колосов. Веди в семь.

В семь часов пятнадцать минут утра, в условиях ясного, морозного, безветренного, ещё не светлого декабрьского неба, сорок седьмой отдельный стрелковый батальон майора Демьянова — сто девяносто три человека, в шинелях, в валенках, с автоматами ППШ, у кого они были (ППШ хватило не на всех, остальным были винтовки Мосина), с гранатами, с двумя пулемётами «Максим» на двух санях, с фельдшерицей и санинструктором, замыкавшими колонну, — выходил с правого берега Днепра по тропе через ничейную полосу к плацдарму. Шли по двое, в колонне, дистанция между парами три метра, чтобы при возможном шальном миномётном ударе не накрыло сразу всех. Демьянов шёл впереди, в голове колонны, потому что голова — место командира при первом выходе в новое место. Впереди него шли только два сапёра с щупами, проверявшие тропу, хотя тропа была проверена ещё ночью.

Лёд на Днепре в этом месте был достаточно крепкий, чтобы держать сани с пулемётом, и сани шли по льду без проблем. Реку перешли за восемь минут. На западном берегу батальон поднялся по береговому скату, вышел на поле перед плацдармом, и здесь Демьянов остановил колонну на минуту, сам поднялся на бруствер первой немецкой траншеи, посмотрел в обе стороны, увидел, что вправо и влево уходят такие же траншеи, ходы сообщения и обозначенные сапёрами проходы, и махнул колонне идти.

И батальон пошёл по немецкой траншее.

Траншея была неглубокая — в метр или чуть глубже, выложенная по бортам тонким горбылём, который за пять месяцев почернел от сырости и покрылся изнутри плотным слоем тёмно-зелёной плесени, и в декабре эта плесень обледенела, и в местах, где её прикрывал бруствер, она сохранила форму бугристого тёмного панциря. Дно траншеи было засыпано снегом с обугленными хвоями еловых веток, видимо, набросанных немцами для хождения посуху; под снегом местами проступали утоптанные земляные следы, и в этих следах, замёрзших, можно было различить отпечатки немецких подкованных сапог. Ходы сообщения уходили вглубь плацдарма короткими зигзагами; через каждые двадцать-тридцать метров они расширялись в карманы, в которых стояли деревянные ящики, служившие, видимо, скамьями для отдыха часовых; в одном из таких карманов Демьянов увидел кружку, забытую или оставленную, — жестяную, с вмятиной на боку, без ручки, на ободе которой ясно отпечаталась засохшая полоска кофейной гущи. Кружку он не тронул — Грушко в ноябре потерял палец на растяжке под котелком в немецком окопе, и с тех пор в батальоне не трогали ничего, что стояло на немецких столах, пока сапёр не проверит. Демьянов постоял, посмотрел на кружку сверху, не наклоняясь, прикинул: стоит на ящике, под ящиком — снег, следов проволоки не видно. Может, чистая. Может, нет. Он прошёл мимо.

Блиндажи, которые попадались ему по пути, были построены добротно, по немецкому образцу: в два наката, с полом, мощёным горбылём, с дверями из снятых где-то ставней, с маленькими окошками-бойницами, прорубленными в задней стене, чтобы можно было стрелять при штурме. Двери на блиндажах были везде распахнуты. Сапёры, проверявшие порог, обозначали красным флажком на колышке те, в которых были сняты мины; на проверенные блиндажи Демьянов мог заходить. На непроверенных — флажок отсутствовал, и заходить было нельзя.

В одном из проверенных блиндажей, во втором по счёту от батарейного гнезда, Демьянов задержался. У входа стоял колышек с красным флажком — сапёры прошли, — но привычка была сильнее флажка: он встал на пороге, осмотрел пол, дверной косяк, притолоку. Провёл взглядом по доскам пола, по стыкам между досками, где могла быть утоплена проволока. Потом шагнул внутрь, ставя ногу только на те доски, которые выглядели нетронутыми, как ставят ногу сапёры, и как за пять месяцев научились ставить все в его батальоне. Это был, по всей видимости, ротный блиндаж: побольше остальных, с печкой-буржуйкой посередине, со столом из двери, с двумя нарами вдоль стен. На столе остались три кружки, тарелка с засохшей крошкой и недопитая бутылка шнапса, заткнутая пробкой. Демьянов посмотрел на кружки, на тарелку, на бутылку. Не тронул ни одну. На стене висели две фотографии, прибитые гвоздиками: одна — пожилая пара, мужчина с усами и женщина в шляпке, видимо, чьи-то