Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

всё это было приготовлено к событию, которое не произошло и больше не произойдёт. Потом «167-я на Оршу, 4-я танковая на Витебск», и в этих двух названиях было расстояние: Орша — двести с лишним километров на запад, Витебск — ещё дальше. Ушли далеко. Ушли не на соседний рубеж, а за горизонт, к Двине, к той линии, о которой в штабных разговорах последних дней уже ходили слухи. Потом «занять плацдарм», и в этих двух коротких словах было то, что Демьянову предстояло прожить в течение следующих суток: войти не в бою, а в тишине, в землю, которая пять месяцев была чужой, и которая теперь становилась обычной, и в этом превращении чужого в обычное, происходящем без боя, было нечто такое, чему за всю его жизнь прецедента не находилось.

— Подрезов.

— Слушаю, товарищ майор.

— Старшину Ефремова ко мне. И Колосова.

Подрезов кивнул и вышел. Демьянов сидел на нарах, держа листок в руке. В блиндаже горела керосиновая лампа, фитиль был притушен до жёлтого тонкого язычка, и от этого язычка тёплый круглый свет падал на стол, на котором лежали карта плацдарма, циркуль, простой карандаш с обточенным концом, и фотография Маши — той самой Маши, которая в эту минуту находилась в Саратове, на шестнадцатом эвакуированном из Тулы снарядном заводе, где она работала токарем в третью смену с полудня до восьми вечера, и о которой Демьянов думал каждый день в одно и то же время, в полдень, когда проверял у Ефремова боеприпасы, потому что в эту минуту в Саратове Маша как раз заступала на смену, и думать о ней в момент, когда она сама про себя думала о работе, было как разговаривать с ней через расстояние в тысячу с лишним километров.

Он отложил листок на карту, рядом с фотографией. Маша на фотографии была снята летом тридцать девятого года, в Костроме, на берегу Волги, в светлом платье с короткими рукавами, и лицо у неё было загорелое, и волосы она держала рукой, потому что был ветер, и фотограф уловил её именно в тот момент, когда ветер, подхватив прядь, тянул её на лицо, и Маша смеялась этому ветру, не фотографу, и эта неуловимая улыбка ветру была тем, ради чего Демьянов любил эту фотографию больше всех остальных своих фотографий.

Маша. Атака отменена.

Он сложил эти две вещи рядом — фотографию и приказ — в одной мысли, и в этой мысли проступило странное, не предусмотренное никакими уставами облегчение, которое он сам не ожидал и которому не сразу нашёл название. Атака отменена — означало, что с известной вероятностью он, майор Иван Демьянов, сорока двух лет, командир сорок седьмого отдельного стрелкового батальона, останется живым; и Колосов, восемнадцати лет, останется живым; и Ефремов, тридцати восьми, старшина, под началом которого батальон отстраивал свои позиции с конца июля, тоже останется живым; и сто девяносто три человека его батальона, у каждого из которых был свой шкаф памяти и своя Маша, или мать, или дочь, или сын в эвакуации, или брат в плену, — все они останутся живыми, во всяком случае, в эту неделю, и эта неделя, которой они не должны были увидеть, теперь у них будет. Облегчение это пришло первой волной. За ним, через секунду, пришла вторая волна — недоумение. Зачем тогда было ждать пять месяцев. Зачем нужны были Флёров с тремя боекомплектами реактивных снарядов, и танки, подтянутые в перелесок, и ночные поправки артиллерии. Если плацдарм можно занять без боя — почему нельзя было пять месяцев назад. Если можно сейчас — то, значит, тогда тоже было можно, и пять месяцев стояния были чем-то таким, чему теперь, задним числом, нельзя было найти объяснения. И этой второй волне Демьянов ответа не давал, потому что ответ на неё был не в его компетенции.

Ефремов вошёл в блиндаж через четыре минуты, в шинели, без шапки (Ефремов почему-то ночью шапку не надевал, выходя в соседний блиндаж, где спал, и Демьянов знал эту его странность и не спрашивал о причине). Ефремов был старшина, тридцати восьми лет, до войны работавший мастером на ткацкой фабрике в Иваново, призванный ещё в июне и попавший с Демьяновым на границу, на Буг; за пять месяцев совместной службы они привыкли друг к другу так, как привыкают двое мужчин, проводящих в одном блиндаже больше времени, чем когда-либо проводили со своими жёнами, и понимавших друг друга, как понимают друг друга супруги в долгом браке: с полуслова, с поднятой брови, с того, как один кладёт руку на стол.

— Старшина.

— Слушаю, товарищ майор.

— Атака отменена. Противник ушёл. Далеко — на Оршу и на Витебск, к Двине.

Ефремов помолчал, не выказав ни удивления, ни облегчения, потому что выказывать чувства не было в его привычке, и потому, что он знал, что у командира на эту минуту другой какой-то план и его задача — выслушать.

— Куда нам?

— На плацдарм. Занять, закрепиться. Разведку в четыре, батальон — в семь. Подними роту, проверь маршрут. Подрезова посади на телефон, держи связь со штабом.

— Ясно, товарищ майор.

Ефремов вышел. В блиндаже стало тихо. Через минуту вошёл Колосов — сержант, восемнадцати лет, старший разведгруппы, попавший в батальон в октябре рядовым и за два месяца научившийся не высовываться из траншеи, не отвечать на немецкие шумовые провокации, не отвлекаться на собственные мысли, когда нужно слушать звуки в ничейной полосе, и нескольким другим простым правилам, которым в учебке не учили, потому что в учебке учили другому, более общему. Колосов был ещё молод, и от этого у него на щеках держался румянец, какой бывает у юношей, не успевших пройти зимнюю кампанию полностью; через год этот румянец у него сойдёт, и щёки станут серыми, как у Ефремова, но в это утро двадцать третьего декабря тысяча девятьсот сорок первого года он ещё был.

— Колосов.

— Слушаю, товарищ майор.

— Атака отменена. Идём в четыре с разведкой. Назначаю тебя старшим. Десять человек, осторожно. Мины. Если чисто — даёшь сигнал, в семь батальон выходит.

Колосов посмотрел на него. В глазах у него было то самое мальчишеское выражение, какое появляется у молодых бойцов, когда им впервые поручают что-то, что прежде поручалось более опытному, и которое сменится через два-три раза выполнения такого поручения на спокойное выражение взрослого человека, и тогда щёки утратят румянец.

— Понял, товарищ майор.

— Колосов.

— Слушаю.

— Не торопись. Мины.