Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

он наконец. - Мы с ним у повозки стояли, я ему махорки отсыпал. Он и говорит: «Витёк, авось пронесёт».

Он выбросил травинку.

- Не пронесло.

Я молчал.

- Я его матери письмо написал, - прибавил Витюха. - Три дня писал. Всё думал, чего написать, чтоб не соврать и чтоб она не убилась.

- И чего написал?

- Написал, что он герой и что мы за него отомстим, - он сплюнул. - Соврал, стало быть. Он не герой. Он просто пошёл, куда велели, и там остался.

Он посидел ещё.

- Ковалёв.

- Ну?

- Ты мне про кострище объясни. Про то, чего Гаврилыч говорил. Я издали слыхал, а не понял.

И я ему объяснил.

Мы просидели на краю карьера часа полтора, покамест не стемнело, и за эти полтора часа Витюха Хлыстов задал мне больше умных вопросов, чем весь взвод за две недели.

Он спрашивал не «как», а «почему».

- Ковалёв, а вот ежели он думает, куда я не полезу, так он же меня знать должен. А он меня не знает.

- Он тебя не знает. Он вообще людей знает.

- Дык люди разные!

- Разные. А боятся одинаково.

Витюха подумал.

- Складно, - обронил он. - А ежели я не как все?

- Тогда ты живой.

Он посидел.

- Слышь, Ковалёв. А тот, который на хуторе, он на всех рассчитывал или на кого?

Я повернулся к нему.

Витюха глядел в темнеющее небо, обхватив колени, и лицо у него было не ехидное, а сосредоточенное, и я его таким первый раз видел.

- На умного, - ответил я. - Все шестнадцать были на дурака. А одна, промеж Сашки и второго, - на умного.

- Как это?

- Дурак побежит за телами. Умный не побежит и станет думать. А потом всё равно пойдёт, только медленно, и подойдёт с той стороны, откуда удобнее.

- И там она стоит, промеж двух наших, ровно посередине.

Витюха долго молчал, обхватив колени и глядя в темнеющее небо.

- Он, стало быть, и на меня рассчитывал, - выговорил он наконец. - Он же не знал, кто придёт. Он на всякого рассчитывал, кто придёт. И на дурака, и на умного.

- На всякого, Витя. Ему без разницы, кто придёт, ему важно, чтоб пришли.

Хлыстов подобрал камешек и швырнул его в карьер.

- Я его найду, - обронил он. - Не знаю как, но найду. Ты мне только скажи, когда чего узнаешь. Хоть через год скажи, я запомню.

***

На двенадцатый день пришёл Гурьев.

Пришёл злой, с бумагой в руке, и я решил, что сейчас будет скандал.

- Ковалёв!

- Я.

- Это чего у тебя тут? - он обвёл рукой карьер, где в тот момент ползали одиннадцать человек, а двое несли над ползущим плащ-палатку.

- Занятия.

- Занятия, - повторил Гурьев. - А кто разрешил?

- Никто.

- Ага, - он посопел. - А почему у меня в отделении второй день двоих нету на построении?

- Потому что они тут.

- Ага, - повторил сержант.

Он постоял, разглядывая карьер. Потом посмотрел на бумагу в руке, свернул её вчетверо и сунул в карман.

- Слышь, Ковалёв. А меня примешь?

К нам на карьер повадился ходить и Бабичев.

Он приходил не каждый день, вставал на краю, закладывал руки за спину и смотрел минут по двадцать.

Ни разу ничего не сказал.

Ни разу не запретил.

Один раз я поймал его взгляд и кивнул - так, по-уставному, как положено и он кивнул в ответ, аз атем ушёл.

А на пятнадцатый день он пришёл не один.

С ним был писарь - тот самый, которому в апреле отняли два пальца и который с тех сидел в штабе и рассказывал всем про занозу.

Они постояли на краю минут десять.

Потом писарь спустился, дохромал до меня и протянул листок.

- От лейтенанта.

Я развернул.

На листке было написано от руки, коряво, в две строчки:

«Занятия по подготовке личного состава проводятся в свободное от работ время под руководством к-ра 2 отд. Ковалёва. Тетрадь учёта завести. Списки посещающих вести ежедневно».

Ниже стояла подпись Бабичева и число.

Я поднял голову.

Лейтенант всё ещё стоял на краю карьера, заложив руки за спину, и глядел не на меня, а куда-то поверх - на дальний борт, где Тагир нёс плащ-палатку над ползущим Кузьмой.

- Товарищ лейтенант!

Он не обернулся.

- Товарищ лейтенант, а зачем списки?

- Затем, - обронил Бабичев, глядя в ту же сторону. - Что ежели это самодеятельность, то за неё отвечаю я один. А ежели это занятия по бумаге, то за них отвечает батальон.

Он повернулся и ушел.

- И вот ещё, Ковалёв, - бросил он через плечо, не останавливаясь. - Ты этот листок никому не показывай. Он у меня в двух экземплярах. Второй у писаря в деле, с сегодняшним числом.

***

Женя пришла в карьер двадцать восьмого июня.

Пришла с сумкой, потому что Прокудин рассадил ладонь о железку и за ней послали.

Перевязала, отправила его с наказом не мочить - и осталась.

Села на край, свесив ноги, и стала смотреть, как ливенские ползают по полосе.

- Ты чего это устроил?

- Школу.

- И кто ж тебе разрешил школу заводить? Комбат? Бабичев?

- Никто.

Она пожевала травинку и поглядела вниз, на полосу.

Помолчала.

- Знаешь, сколько за июнь через меня сапёров прошло?

- Не знаю.

- Девятнадцать. Из них четверо насмерть. Я за этот месяц столько кистей перевязала, что теперь во сне их вижу. Всё одно и то же снится: рука лежит, а человека нету. И я эту руку куда-то несу и не знаю куда, и все на меня глядят, а я не знаю куда.

Я молчал.

- Ты вот этих учишь, - она кивнула на полосу. - Это хорошо, ты не думай, я не в укор. Только их четыре десятка, а в батальоне двести.

- Знаю.

- И что?

Я посмотрел на неё.

- И то, что не сорок человек учить надо. Порядок менять надо.

- Порядок, - повторила Женя и хмыкнула. - Ну-ну. Ты, Ковалёв, соображаешь вообще, кто ты такой? Ты красноармеец. Тебе девятнадцать лет и три недели службы. А порядок тут не комбат ставит, порядок тут из Москвы спускают.

- Соображаю. И всё равно буду.

Она долго на