Читать книгу - "BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер"

использование дарийского календаря: двадцать четыре месяца, каждый состоит из двадцати восьми солов, в конце один високосный месяц, – уж точно так лучше подготовить человечество к жонглированию расписаниями по многочисленным часовым поясам планеты. Но коалиция топ-менеджеров (главным образом – из компаний по производству игрушек, поздравительных открыток и ресторанного обслуживания) восстала против этой мысли, озаботившись тем, что праздновать Рождество лишь каждые двадцать четыре месяца (да еще и не когда-нибудь, а в месяц Вришика) сведет на нет все их годовые доходы. Ученые ответили, что просто пытаются помочь, и вернулись на свои симуляционные станции в Антарктику.

В Торонто один старт-ап вызвался надзирать за глобальным переходом на десятичное время, но школьные учителя выставили пикеты против мысли о десятидневной рабочей неделе, и, опять же, на дыбы встал частный сектор, когда профсоюзы постановили, что десятичасовые сутки потребуют «3,333333333333 ЧАСОВ ТРУДА, 3,3333333333333 ЧАСОВ ДОСУГА И 3,333333333333 ЧАСОВ ОТДЫХА».

Выдвигались доводы в пользу принятия юниксового времени, которое единообразно ведет подсчет секундам с 1 января 1970 года, но никому не понравилась мысль о том, что необходимо будет пытаться запоминать, что прием у стоматолога им назначен на 2368786183. Хотя в том же ключе люди прикинули, что время можно отсчитывать от начала примерно чего угодно. Некоторые объявили, что самый очевидный поворотный момент для начала новой системы отсчета – открытие Аномалии, и принялись отмерять циклы от этого рубежа и дальше. Другие угрожающе поставили эту концепцию с ног на голову, утверждая, что миру будет легче производить отсчет до чего-то – прохождения кометы, следующего ледникового периода, тепловой смерти Вселенной, – но использование интервалов петасекундного масштаба миллиардов лет не вполне практично, когда пытаешься организовать ранний воскресный обед с друзьями.

Были там шестнадцатеричное время и бинарное, сантисекунды, миллиминуты, килонедели и гигамесяцы, инкские колеса времени и египетские мерхеты, режимы и способы измерения хронологии как древние, так и фантастические. В духе инклюзивности – и в попытке предотвратить полный отказ еще большего числа граждан от общества, когда они сожгут свои «бреге» в пустыне Гибсона, – ЗРА попыталась соответствовать всем этим новым системам одновременно, утверждая, что предпочитаемый метод измерения времени – не просто личный выбор человека, а его неотъемлемое право, такое же особенное и защищенное, как любой другой аспект его идентичности. А это означало, что любую маркировку времени по всей стране – от табло вылетов в аэропортах до часов работы ресторанов и экранов на бирже – нужно демонстрировать в пяти-шести различных форматах, а порой и до дюжины, и видоизменялись они изо дня в день.

Однако вскоре после того, как Джулиан прибывает на запад, неверно прочтенное железнодорожное расписание приведет к трагической железнодорожной катастрофе, отчего погибнет сорок три человека. То будет поезд в 8:28 утра / 3.52.77 ДКТ / 010110:100100:111110 БКТ / 2286145680 ЮнТ / 8843D090 УВТ / 1349.3.52 СЦПК (солнечных циклов после Кабреры) / 6986.6.48 СЦДКХ (солнечных циклов до кометы Хэлли) / –5.4 МЛ ДУСС (миллиардов лет до уничтожения Солнечной системы) из Перта в Манджеру. В результате этого президент объявят полный разворот – распорядятся убрать время любого вида с каждого окна, табло, поверхности и экрана, отчего ЗРА, по сути, окажутся в безвременье. Правительство соберет мозговой центр из руководства промышленности и общественности, который объявит конкурсное предложение на много миллиардов долларов. Международная консультационная фирма выиграет этот тендер, запустит длительный процесс консультаций всех влиятельных сторон и рыночных исследований, чтобы разработать новую одностороннюю систему, которая позволит ЗРА и ее гражданам успешно отмечать и отмерять прохождение их жизней. Общественность они призовут сохранять терпение в этот период консультаций, который, по оценке, займет где-то между восемнадцатью и двадцатью восемью месяцами – но, разумеется, к тому времени, как они придут к этой оценке, президент уже издадут свой указ, и ни юридического, ни точного способа выразить ее уже не останется. (Трек 4: «Конец дней».)

* * *

На первом стратегическом заседании в «Цзяньхун-Уотерфорд-Спраус» Джулиан сидит почти исключительно молча, угрюмо пиная ковер и все глубже утопая в итальянском кожаном кресле во главе длинного стола, капюшон худи надвинут вглухую, солнечные очки из долларовой лавчонки прочно сидят на месте, а ему статично лыбятся двадцать бойцов пиара. (Трек 9: «Акульи зубы».)

«Цзяньхун-Уотерфорд-Спраус» недавно попали в заголовки международных новостей, когда оказались первой компанией, которая (судя по всему) успешно заключила спонсорскую сделку на послежизнь. Они утверждали, что их клиент – канадская пончиковая сеть «Квакли» – отныне будет располагать витриной в небесном всеобщем торговом центре. Никому из ныне живущих это проверить никак не удастся – и «Цзяньхун-Уотерфорд-Спраус» подвели черту, наняв «Neue Götter» для того, чтобы они это обеспечили, – но их пресс-релизы звучали крайне убедительно.

Люди за столом хотят называть его «Джулиан Б». Хотят постричь ему волосы вот по сюда и обрядить его в одежду именных марок. Они уже начали пускать слухи о талантах Джулиана среди некоторого числа своих влиятельных клиентов, политиков и знаменитостей – тех, кто заплатит высшие цены в долларах за частные консультации, а затем публично подтвердит достоверность его заявок. Джулиану они организовали еженедельное гостевое участие в информационно-развлекательной новостной программе «ХроноВахта с Томасом Кабрерой».

Уши у Джулиана навостряются.

– Кабрера?

– Да, – отвечает Цзяньхун.

– Сын Элефтерио Кабреры, – поясняет Уотерфорд.

– Он еще один из наших клиентов, – прибавляет Спраус.

– Когда впервые узнали об Аномалии, он жил тут – и уже работал на телевидении! – говорит Цзяньхун.

– Телеоператором в студии, – дополняет Уотерфорд, – но все равно.

– А теперь, можно сказать наверное, – продолжает дело своего отца, – молвит Спраус.

– На каком он канале? – спрашивает Джулиан.

Все за столом подавляют деликатный смешок.

– Такое у нас тут, вообще-то, не в ходу, – говорит Цзяньхун.

Джулиан изгибается в кресле и выглядывает в окно. В ответ на него пялится город. На зуде у себя за глазными яблоками Джулиан пытается не сосредоточиваться. Перт Джулиан терпеть не может. Его придавливает эстакадами, солнечными отражателями, всеми этими разными временами, всей этой сверкающей титановой техникой, которую люди носят приделанной к глазам, ушам, пальцам и торсам. Его ошеломляют запахи импортной пищи повсюду, международной кухни, заказных химикатов, дизайнерских духов. Его смущают углы архитектуры, высота небоскребов, плотность толп, наглость моды. Его оглушает звук стольких языков: кантонского и нунгарского, бенгальского и африкаанса, португальского, фарси и нгаанъятджарра. Его ослепляют различные оттенки кожи – в ФРВА увлажнитель-отбеливатель продавался в аптеках, как горячие пирожки (и даже Аш втихомолку им пользовался), – а тут нет. Здесь его сбивают с панталыку движущиеся рекламные щиты с текстом, ползущим сразу во все стороны, громадные говорящие головы, сияющие ему из дальних стран и произносящие слова, которых