Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

это называете, — в известном смысле не вполне ваш, — то это означает, что вы его, в известном смысле, держите в долг. Перед кем — я не спрашиваю. Перед кем-то. Если так — то использовать его вам нужно с тем же уважением, с каким использует долг человек, помнящий своё слово. Не в ущерб себе. Не в прибыль без нужды. По назначению.

— По назначению, — я повторил.

— В вашем случае назначение уже сложилось. Зигзаг в роте, записка в дивизию, Майер, возможно — декабрьский чех у Крылова. Если так пойдёт, вы за этот год в Бессарабском полку спасёте жизни сотен солдат. Не за красивые глаза. За второй слой. Это — честная сделка. Вы не краденое носите. Вы по назначению используете.

— Я об этом думал, ваше высокоблагородие. В разных формах.

— Я знаю, что думали. Я к тому, что моё заключение такое же. Вы можете перестать сомневаться в этой одной конкретной точке.

— Благодарю.

Он махнул ладонью — «не надо» — и отпил сам из своей кружки.

Через несколько минут молчания — когда я уже почувствовал, что разговор подходит к концу, — Ржевский, глядя в сторону буржуйки, произнёс ещё одну фразу.

— Мезенцев. Вам, может быть, будет легче, если я вам расскажу свою.

— Свою?

— Свою историю. Я вам в октябре обещал, что однажды её расскажу. Сегодня, пожалуй, тот день.

Я поставил кружку. Он не смотрел на меня.

— В девятьсот пятом году, в Харбине, я был подпоручиком при штабе второй маньчжурской армии. Мне было двадцать четыре. Я попал туда по знакомству — мой отец, старший делопроизводитель Варшавского окружного суда, имел переписку с одним штабным генералом, и меня из фронтового полка перевели туда как знающего немецкий. Я тогда, как вы, пользовался немецким. Я говорил на нём свободно с детства: мать моя была воспитана гувернанткой из Любека, и мы с ней дома с пяти лет говорили по-немецки, а с семи — и читали. Это моё — первый слой, если по-вашему. — Он отпил из кружки и продолжил. — В Харбине у меня случилась такая же двусмысленная история, какая, возможно, у вашего отца случилась в восемьдесят пятом. В июле девятьсот пятого мне два старших офицера принесли на подпись один документ. Один был мой прямой начальник по штабу, другой — старше его по чину, но не мой начальник, а из штаба армии. Документ касался составления списков японских пленных для отправки во Владивосток. В списке фигурировали пленные, которые, по моему собственному наблюдению двумя неделями ранее, не могли быть отправлены живыми: у них было тяжёлое состояние, двоим из них была нужна немедленная операция, которую военно-санитарные поезда во Владивосток тогда не могли обеспечить. Список ставил их в общую очередь. Я, будучи штабным офицером-переводчиком, имел доступ к данным полкового госпиталя в Харбине и знал, что по этому списку двое-трое из этих пленных не доедут.

— И что?

— И я отказался его визировать.

Он произнёс это ровно, как давно прожитую и тысячу раз пережитую фразу.

— Мой прямой начальник сначала требовал мягко. Потом жёстче. Потом привёл старшего из штаба армии, и тот уже требовал прямо, с угрозой суда за невыполнение приказа. Я своей подписи не поставил. Через три дня ко мне в штаб пришёл другой генерал, из совсем другого крыла — из санитарного управления фронта, — и обратился ко мне так: «прапорщик, я ваш список видел, я с вами согласен, но отказаться визировать — это значит уйти с штабной должности. Я даю вам другой документ, на котором вы можете свою подпись поставить без совести, это согласуется с санитарным заключением, и по нему пленные уйдут не одной партией, а двумя — в первой тяжёлые пойдут отдельно, с операцией в Харбине ещё до отправки». Я у этого санитарного генерала документ взял, внимательно прочитал, и — поставил подпись.

Он выдержал секунду, без слов.

— А потом, через неделю, выяснилось, что санитарный генерал меня обманул. Вторую партию никто не формировал. Тяжёлые пошли в общем списке. Двое умерли в дороге. — Он отпил ещё глоток. — Я тогда, двадцатичетырёхлетний, понял очень простую штуку, Мезенцев. Я отказался подписать первый документ, который был прямо плох. Это была моя совесть. И я подписал второй документ, так как мне старший, тёплый, понимающий вид человек обещал, что этот документ решит проблему. Это тоже была моя совесть, но она сработала хуже, чем в первом случае. Первый я не подписал из-за упрямства. Второй — подписал из-за доверия. Упрямство оказалось полезнее, чем доверие. У меня с тех пор, когда у меня в выборе стоит «не подписать из упрямства» или «подписать из доверия», я выбираю первое. Не от того, что доверие плохо. А потому что когда ошибаешься в упрямстве, ты ошибаешься за свой счёт. Когда ошибаешься в доверии, ты ошибаешься за чужой.

Он перевёл на меня взгляд.

— Меня за это дело через три месяца перевели из штаба в линейную пехоту, в тот самый Бессарабский полк, где я до сих пор. Орден Анны четвёртой степени мне тогда всё-таки дали: санитарный генерал, в порядке компенсации, внёс меня в какую-то свою представительную ведомость. Я этот орден до сих пор ношу, но не люблю. Он у меня память не о моей храбрости, а о моей доверчивости.

— Ваше высокоблагородие, — я осторожно произнёс, — это — тяжёлая история.

— Да. Но она — моя. Я её никому из младших в полку не рассказывал. Ковальчук её не знает. Васильев не знает. Добрынин знает — частично, без подробностей с санитарным генералом. Теперь знаете вы. Это я вам не в обмен на ваши слои рассказал, если думаете, что в обмен. Это я вам рассказал, чтобы вы понимали: у каждого из нас в полку есть своё второе место, где мы не вполне те, за кого нас здесь принимают. У вас — контузия и слои. У меня — девятьсот пятый и подпись на втором документе. У Добрынина — Августовская вольная комиссия. У Фёдора Тихоновича — то, что он в японскую убил первого человека и до сих пор не рассказывает, где и как. У Ковальчука — Пилипенко с сахаром. Мы все не вполне те. И это в полку никому не мешает. Это нас, наоборот, друг к другу и держит.

Я долго молчал. Мне нужны были все эти минуты, чтобы