Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

Я подумал, что мне, как и средневековому брату в Бальге, полагалось три дня.

Я мысленно отсчитал: среда, четверг, пятница. На субботу, если я не сам, мои собственные, уже в моё отсутствие и без меня, решат обо мне.

И, что показательно, я чувствовал, что в этом доверии им — Добрынину, Ржевскому, кругу — у меня нет страха. Есть только долг собственного выбора.

В землянке я лежал на нарах, слушая, как за перегородкой ровно дышит спящий Ковальчук, и как Фёдор Тихонович в углу своей обыкновенной тишиной сидит у чёток. Буржуйка догорала. Снаружи — густая зимняя тишина, только редкий-редкий отдалённый выстрел одиночной винтовки где-то за третьим батальоном: часовой на чужом участке в кого-то выстрелил от холода или от страха.

Я лежал и думал о словах Добрынина: «за тобой стоять будут Ржевский и ещё трое-четверо офицеров из нашего круга». И о словах Ржевского: «вы готовитесь в обе стороны».

У меня впереди три дня. В эти три дня я должен был решить, подготовиться ли мне к своей «Bitte der Öffnung» — рассказу о себе Ржевскому, в какой-то форме, с какой-то мерой правды, — или позволить этим людям решить обо мне в моё отсутствие.

На этот выбор у меня в голове, я заметил, стояли два соображения.

Первое: если я молчу — они всё равно решат обо мне как о своём. Добрынин это уже сделал. Ржевский это уже сделал. Круг меня уже принял. Молчать мне, по существу, никто не запрещает.

Второе: если я рассказываю — я не то чтобы получу больше защиты, чем уже имею, но я перестаю сам себя ощущать гостем в доме. Я становлюсь братом. Это — не о защите. Это — о том, как я сам буду смотреть на себя изнутри ближайшие год или два.

Между этими двумя соображениями выбор был не простым. И я его в эту ночь не сделал.

Но я сделал один маленький, практический выбор: решил, что в пятницу утром, если Ржевский меня позовёт — а он, я знал, позовёт, — я не буду уходить от разговора. Пойду. И там, по обстоятельствам, решу, до какой глубины правды дойти.

Это, я понимал, уже был шаг. Не полный. Но первый шаг.

И в этом первом шаге у меня внутри, впервые за сорок дней новой жизни, не было сопротивления. Была — готовность.

Я повернулся на другой бок. Фёдор Тихонович в углу, не поднимая головы от чёток, тихо проговорил:

— Спите, Сергей Николаич. Завтра будет новый день.

— Завтра, Фёдор Тихонович.

И я уснул.

Снаружи над галицийской землёй опускалась первая действительно зимняя ночь с ясным небом, чёрным, с крупными редкими звёздами. На востоке, над польскими полями, медленно, незаметно, поднималась тонкая ледяная полоса облаков. К утру с неё над позицией роты пойдёт ещё один сухой ноябрьский снег, последний перед декабрём.

А в декабре, я ещё этого не знал, у нас пойдёт другое.

Глава 17

Позиция 4-й роты, землянка Ржевского. 25–27 ноября 1914 года.

Среду двадцать пятого ноября я провёл у себя. Весь день. Как только получилось — без выхода из землянки даже на построение: Бугров мою роль взял на себя, Ржевский молча это разрешил через посыльного, принесшего короткую записку: «Лежите, Мезенцев. У меня будет время — к вам загляну». Я лежал и думал.

Думать мне надо было ровно одну вещь: что я расскажу в пятницу Ржевскому. Если он позовёт. Если — как я уже понимал — действительно позовёт.

У меня в голове, честно говоря, было три варианта ответа.

Первый — полная правда. Я — Глеб Сергеевич Бирюков, историк-медиевист, двадцать девяти лет, из две тысячи двадцать четвёртого года, не знаю, как оказался в теле прапорщика Мезенцева, очнулся четырнадцатого октября в лазарете, ни о том, как это произошло, ни о том, как из этого выйти, не имею ни малейшего понятия. Так и скажу.

Это — вариант честный. Но он — пугающе честный. И не потому, что Ржевский мне не поверит. А потому, что он, возможно, поверит. А поверив, должен будет с этим знанием что-то делать. Либо держать его при себе и жить с ним, как с чужим больным ребёнком на руках. Либо передать выше — Добрынину. Добрынин, хоть и «свой», не справится: он в свои под шестьдесят уже достаточно прожил. Такие вещи в его возрасте — это удар, а не информация. Я не был готов причинить Добрынину удар в качестве благодарности за то, что он сделал для меня в кабинете позавчера.

Второй вариант — полная ложь. Ничего особенного, ваше высокоблагородие, мне просто после контузии видится, что память работает иначе. Медицинское. Никакой мистики. Идите спать.

Это — вариант трусливый. И он сработал бы, если бы Ржевский был глупее. Но он не глупее. Он ждёт моего ответа ровно в тот момент, когда понимает, что ответа у меня «ничего особенного» нет. Он заметил мой «Тевтонский орден» на ужине. Он заметил мою записку для Добрынина. Он заметил мою рукопашку лопаткой в октябре. Он заметил — и вёл на меня папку — с первой недели после моего ранения. Ему «ничего особенного» сейчас предложить — всё равно что дать мне обесценить его собственное доверие.

Третий вариант — что-то среднее. Не полная правда, но и не ложь. То есть — правда по существу, но не вся. Ровно то, что велел Добрынин на ужине, применительно ко всему моему последующему общению со старшими: отвечай правду по существу, но не всю.

Я перебрал этот третий вариант долго. Часа два.

Сформулировал примерно так.

«Ваше высокоблагородие, у меня в голове с момента контузии стоит навык и память, которой у прапорщика Мезенцева, того, которым я был до четырнадцатого октября, не было. Эта память касается средневековой истории — в частности, Тевтонского ордена, осадной фортификации, средневекового немецкого права, в том числе современного немецкого литературного языка. Я её в себе обнаружил не сразу. Первые два-три дня в лазарете я её не сознавал. Потом она стала всплывать, по случаям. Зигзаг в „усу“ — первый случай. Рукопашка лопаткой — второй. Немецкий с Майером — третий. Я до контузии всего этого не помнил. После контузии — помню, не знаю, как, не знаю, почему».

Это — правда на три четверти. Правда о том, что знание у меня возникло словно «после контузии». Правда о том, что я этого