Читать книгу - "Рулька ноль два. Сборник актуальной фантастики - Михаил Владимирович Бычков"

— Да не та рыба, а волшебная, говорящая. Которая у Емели раньше была. Ну, та, что любые желания выполняет, — заканючил Редька.

— У тебя, парень, с башкой-то как, всё в порядке? Я который век живу, а ни разу волшебных рыб не встречал. Обещание своё выполнил, а с рыбами говорящими сам разбирайся. Хочешь — лезь сюда и ищи.

С этими словами водяной скрылся в речке, обдав на прощание жадного мужика грязью и водой из омута…

Углихино проклятье

Если парни подерутся из-за девок — дело житейское. Какой это праздник, если никому зубы не выбили? Поцапаются девки — это, конечно, хуже, но не смертельно. Разведут подружки по разным углам, утихомирят. Родители, прознав про потасовку, посмеются да всыплют дочкам, чтоб не позорили семью. А так ничего страшного — клочья волос подберут, в огонь бросят — коса гуще будет. Мордашки расцарапаны — не беда, длинных ногтей не отращивали.

Гораздо хуже, если обычная девичья ссора будет иметь последствия…

Подрались на игрище Сорожка и Лаврушка. Добро бы из-за кого, так ведь из-за Ждана, который на игрища не ходит, по девкам не бегает, а всё свободное время околачивается в кузнице. Кто первой из девок вцепился в волосы сейчас никто и не упомнит, но вот когда развели по разным сторонам, Лаврушку как прорвало:

— А я знаю, что бабка у тебя ведьма. Сама видела, как она Мотькину корову на землю выдаивала, а потом в то место осиновую тычку воткнула! Что туски-то выпятила? Вот помрёт твоя бабка — сама ведьмой станешь!

Спрашивается, кто дурочку за язык тянул? Вся деревня знала, что бабка Углиха — ведьма. С другой стороны, кому какое дело, что чужую бурёнку колдунья доит? Воткнёт нож в старый дуб, а по рукоятке молоко и течёт — успевай крынку подставлять.

Не боялись бабку только жрец да ведун. Но они люди большие. Жрец, тот вообще считал все колдовские «премудрости» глупостью. Про Вукшу-ведуна знал — что никакого колдовства тот не делает. Ну, умеет человек травами и настойками боль останавливать — для деревни и хорошо.

Обиженная Сорожка пошла плакаться к бабке. Может, и не просила ни о чём, кто его знает, а заимела Углиха зуб на обидчицу. А скоро уже случай привёлся, чтобы отомстить.

Пошла как-то Лаврушка вечерком на речку бельё стирать. А ведьма — тут как тут. Где бы девке-дуре валёк вместе с бельём бросить и бежать, так нет — гордая чересчур! Вот и догордилась…

Углиха пошептала что-то беззубым ртом да камушек в речку бросила. Может, конечно, и не камушек — всплеск был негромкий.

Короче — пришла девчонка домой и слегла. Горит, мечется. Бредит. Батька с маткой лечить стали. Чего только не делали! Сбрызгивали водой с уголька, отпаивали мятой и зверобоем. Парили в бане. Пропотевшую рубаху отнесли в лес и повесили на сухую осину, чтобы ветшала. Болезнь уходит из тела тогда, когда сгниёт одежда. Однако ж не помогло и это средство.

Оставалась самая последняя надежда — Вукша. В селе его побаивались, но без зазрения совести обращались за помощью. Тем паче, что платы за труды он не брал, а сделать мог много.

Ведун отнекиваться не стал и сразу пришел к больной. Хватило одного взгляда, чтобы определить причину:

— Порча наведена серьёзная. За просто так никто делать не станет. Кому-то крепко девка досадила.

— Вукша, миленький! — залепетала мать. — Проси, чего хошь, только, девку спаси. Хошь — денег тебе дам, хошь — сама лягу…

Баба-то она была ещё — о-го-го! И муж, стоявший рядом, в ухо жене не дал — из-за дочки любимой на всё согласен!

Ведун, только вздохнул, но пообещал помочь. Выгнал всех посторонних из избы, оставив в помощь отца, и принялся за дело.

Перво-наперво заварил густой отвар одолень-травы, что помогает и при отравлениях, и при змеиных укусах, и при изгнании нечистой силы.

Кроме одолень-травы ведун припас крынку с глухой крышкой. Теперь самое главное — напоить Лаврушку отваром травы.

…Хрупкая на вид девчонка вырывалась с такой силой, что её с трудом удерживали два мужика. Им казалось, что в их руках мечется что-то совсем чужое, нечеловеческое. А зубы пришлось разжимать ножом и вставлять туда коровий рожок, ровно младенцу.

В упрямстве с ведуном мало кто мог тягаться. Шепча слова древнего как мир наговора: «Одолень-трава, одолей злых людей, одолей чародея и ябедника, отведи горе и напасть лютую», перемежая заклинание с молитвой, колдун вливал и вливал напиток в горло девушки.

Наконец, отвар начал действовать. Где-то в глубине груди у Лаврушки послышался стон — такой жуткий, что все вздрогнули. Потом её стало тошнить.

Отец едва успел подставить крынку, как изо рта полезло что-то жуткое, напоминающее лягушку с головой человека. Торопясь, чтобы девчонка не успела увидеть существо и испугаться на всю жизнь, ведун накрыл крынку крышкой. Очень быстро, как только смогли, мужики выбежали на окраину деревни. Выкопали глубокую яму, в которую поместили нежить. Засыпали землей. Для страховки воткнули в холмик осиновый кол.

Существо стонало и кричало из-под земли дня три, но, угомонилось. Лаврушку парили в бане, поили молоком с мёдом. Но лишь тогда, когда стоны нечисти прекратились, девчонка выздоровела. Возможно, что этот случай пошёл ей на пользу — по крайней мере, научил не болтать языком зря.

Сорожке вместе с родителями пришлось покинуть родные края. А бабку Углиху нашли мёртвой у порога собственной избушки. Может, умерла от старости, а может, погибла от собственного колдовства.

Охотник и кикимора

Ночь. Луна, устав бродить по небу, скатилась к речке и замочила в ней тонкие кривые ножки.

В зачарованном лесочке пробудилась нечисть. Успевший нагуляться за день леший проснулся, очумело покрутил всколоченной башкой и улёгся досыпать, уютно свернувшись на берегу болотца.

Вспучилось Тухлое болотце. На поверхности показалась всколоченная до неприличия голова кикиморы. Почесывая свалявшиеся космы, «хозяйка мутных вод» зевнула и принялась обрывать болотную траву. Налепив из неё кособоких лепёшек, кикимора принялась будить свой выводок.

Наскоро накормив скудным завтраком, сдобренным затрещинами, дюжину (или сколько там?) игошей, кикимора выползла на берег и задумалась — чем бы ей таким полезным заняться? Уже почти собралась сбегать к куме, как вдруг над самым ухом раздался вой — старый шелудивый волк, бесцеремонно поставив передние лапы на лешего, вытянул морду и гнусно запел, требуя луну вернуться на небо.

От возмущения кикимора зашипела, запустила в серого подвернувшейся лягушкой. Промахнулась. Зато попала в лешего. Тот,