Читать книгу - "Павший - Анна Щучкина"

в верности, прежде чем переспать, – и даже последнее обстоятельство меня отнюдь не волновало. Ты была просто украшением. Символом. Обещанием. А вот Рейн… Рейн стал разочарованием. И проблемой. Не потому что хотел трона, а потому что хотел тебя. Невесту старшего брата.

Лютнист перешел на более медленный ритм – будто пытался замедлить время, отсрочить неизбежное. Но Астраэль не терпел пауз – и аккорд сорвался под его взглядом.

Я не дышала. Винсент не двигался. Только его пальцы на скатерти чуть сжались – один раз. Коротко. Как удар кинжала в темноте.

– О павших либо хорошо, либо никак, – ответила я.

– Разумно, – хохотнул Астраэль, и от его усмешки у меня скрутило живот. – Особенно учитывая, что мясо, которое ты ешь, – недавно убитый фарффл. Молодой. Быстрый. Пытался сбежать. Его поймали у ворот.

Пальцы лютниста дрогнули, и нота сорвалась – резкая, фальшивая.

В горле встал ком. Я не отвела взгляда от тарелки, боясь, что иначе меня немедленно вырвет.

Винсент вскочил, его стул отлетел назад. Принц не кричал. Не ругался. Он просто… побледнел. Его руки, всегда такие сильные, тряслись. Он чувствовал запах крови в этом мясе. Чувствовал боль. Чувствовал предсмертный ужас своего убитого сородича.

– Это вкус предательства, Аниса, – сказал Астраэль мягко. – Вот что наделал твой муж. Он не только убил того, кто провел ваш брачный обряд, – просто чтобы замести грязные следы. Он подписал смертный приговор всем, кто хоть немного похож на того священника. Всем фарффлам. Всем, кто осмелился быть рядом с вами.

Я не хотела отвечать. Не должна была отвечать.

Но тошнота опять подкатила к горлу, музыка оборвалась, испуганный Винсент стоял столбом, а Астраэль смотрел на меня – не как на пленницу, а как на загадку, которую вот-вот разгадает.

И я сказала:

– Он бы не стал убивать невинных. Он так не поступает.

Тишина.

Не потому что я сказала что-то громкое. А потому что сказала лишнее. «Он так не поступает». Настоящее время.

Лютнист замер. Его пальцы зависли над струнами, будто он забыл, как дышать.

Астраэль не шевельнулся. Даже бровью не повел. Только уголки губ чуть приподнялись – будто он услышал свою самую любимую мелодию.

– Идите, – велел император. – Ужин окончен. Вам обоим надо выспаться. Завтра предстоит проехать внушительное расстояние.

Винсент выпрямился, одернул полы одежды. Кивнул отцу.

– Благодарю за вечер. Это было весьма поучительно. – Затем принц взглянул на фарффла. – Ты тоже можешь идти.

Тот поклонился, крепко обнял свою лютню и исчез за дверью, не издав ни звука.

Мы вышли вслед за ним. Коридор был пуст. Лампы здесь горели иначе – пламя дрожало, будто боялось, что мы скажем еще что-то лишнее.

Дойдя до поворота, я прислонилась к стене и закусила губу.

– Вот дура…

– Не переживай, – сказал Винсент, поддерживая меня за локоть. – Император все равно узнал бы про Рейна. Рано или поздно. Он всегда узнаёт.

Я посмотрела на принца – все еще бледного, но полностью владеющего собой.

– Ты не называешь его отцом.

Его взгляд изменился, но не так, как я того ожидала. В нем не появилось ни гнева, ни боли – наоборот, исчезло абсолютно все.

– Не называю, – подтвердил Винсент. – И больше никогда не назову.

Мы пошли дальше. Огни за нашими спинами гасли один за другим. Будто кто-то тушил их пальцами. Медленно. С наслаждением.

Глава 43. Эжен

Мама гладила меня по волосам, но они все равно пахли дымом.

Записка из архива сиротского приюта

Город Сарркар

946 год правления Астраэля Фуркаго

Железо всегда пахнет одинаково: кровью, дождем и ложью. Кандалы холодили запястья, словно пытались убедить меня в том, что я все еще жив, все еще способен чувствовать.

Дежурный справа дышал ртом, прерывисто, будто каждый вдох давался ему тяжело. Слева шагал тот, что считал: раз, два, смена. Я считал вместе с ним по старой вредной привычке, от которой внуков отучают розгами, а офицеров лишают сна. Числа всегда были моим якорем в хаосе: когда мир терял смысл, оставались они, холодные и незыблемые, как клятвы, данные мертвым.

Застава скрывалась в оползневом откосе: глина цвета старой крови, камень, изъеденный временем и дождями, сухой куст, под которым пряталась дверь, выдававшая себя только усталостью караульного. В створке бронзовый глазок с сетчатой радужкой смотрел в мир с терпением хищника. Северная школа, подумал я, узнавая работу мастеров из Ледяных Пределов. Кровь – всегда ключ, память – всегда замок.

Воздух здесь был пропитан запахом мокрой земли и тем особым привкусом опасности, который всегда сопровождает места, где решаются судьбы. Я знал, что за этой дверью меня ждут люди, для которых истина – не философская категория, а рабочий инструмент, такой же необходимый, как скальпель в руках лекаря или меч в руках палача.

Волк внутри меня зашевелился, почуяв близость крови и боли. Я мысленно погладил его по загривку, успокаивая. Не время, парень. Не время показывать клыки. Пока что мы играем в их игру по их правилам. Но рано или поздно наступит момент, когда правила изменятся. И тогда посмотрим, кто из нас окажется сильнее – цивилизованные палачи или дикий зверь.

Она вошла первой – маленькая, как корень, которым вековой дуб держится за землю. Седые волосы убраны в тугой узел, из которого не выбилась ни одна прядь. На лице – печать власти, которая не нуждается в украшениях и регалиях. Кольцо на указательном пальце, тонкое, с едва видимой иглой – единственное свидетельство того, что перед нами не простая старуха, а одна из Первых, тех, кто стоял у истоков Службы. В голосе ни капли тепла. И ни капли лжи.

Бабуля Жанна. Даже сейчас, глядя на нее, я чувствовал смесь любви и страха, которая терзала меня с детства. Она научила меня читать по звездам, она же научила убивать голыми руками. Она пела мне колыбельные о героях древности, она же рассказывала истории о том, как эти герои умирали в муках, преданные теми, кому доверяли. Она была моей семьей. И стала моим судьей.

– Поднять, – сказала бабуля, и меня поставили ровнее, чем во время присяги. Вспомнился день, когда я впервые произнес клятву верности империи и службе. Какой наивной казалась тогда эта торжественность! Какими простыми были те времена, когда мир делился на черное и белое, на своих и чужих, на правых и неправых. – Повернуть.

Игла кольнула палец. Боль была острой, но мимолетной, как укол совести, которая еще не испустила последний вздох.