Читать книгу - "РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский"

рукой пулемётчик. — Ну тебя к чёрту с такими пророчествами. Вечно ты, Юрка, каркаешь. Балабол.

— Вот тебе и брось, — говорит Юрка, доставая сигареты. Сигареты у него хорошие, офицерские. — Вспомнишь потом мои слова.

— Ладно, ладно, — Каштенков тянет руку к пачке. — Дай-ка офицерскую покурить.

— Вот за «балабола» кури-ка свои, а не офицерские.

Юрка скалится и прячет пачку в карман.

— Вот жмот ты, Червоненко, — смеётся Каштенков и говорит Саблину: — Чего ты с этим жмотом водишься?

— Со школы к нему привык, — отвечает Аким.

Казаки смеются, а Юрка достаёт из кармана пачку офицерских сигарет и выдаёт всем по одной, в последнюю очередь даёт сигарету пулемётчику:

— На, только за то даю, что ты человек отчаянный, глупый, но отчаянный.

Саблин докурил красивую сигарету и пошёл в палатку. Там хорошо.

Там двадцать семь градусов всего. Там можно скинуть броню и завалиться на прохладный брезент кровати. И выспаться по-настоящему, спать не так, как спишь в окопе или в кузове грузовика, а по-настоящему. Почти как дома. Он так и сделал. Снял броню, лёг на свою кровать и закрыл глаза. Тихо-тихо в палатке.

Там, за её чуть шевелящимися от ветра стенами, сидят говоруны и спорщики, а дальше шуршат траками грузовики, что везут свой тяжёлый груз на юг. А над головой тихо урчит маленький вентилятор, что достали ловкие руки из старой маски, и приспособили его к охлаждению палатки. Тихо, нежарко, спокойно. Вот и всё, что нужно солдату для счастья.

На ужин, старший прапорщик Аленичев расстарался, была тыква.

Огромные оранжевые ломти, жаренные с острым салом. Объедение.

И кукурузный хлеб свежайший. А после повар принёс две кружки и поставил их перед Саблиным и Карачевским со словами:

— Это от полковника, за траншею.

Аким и руку не успел поднять, как Юрка уже схватил кружку и стал нюхать содержимое.

— Ну, чего там у них? — спрашивает радист Семён Зайцев.

— Ну, не водка точно, — размышляет второй номер пулемётчиков Сафронов.

— Кофе, — говорит Юрка и ставит кружку перед Саблиным.

А повар приносит тарелку, на которой лежат кружки свиной колбасы, а также маленькие бутербродики из хлеба и жёлтого повидла.

— Ишь, ты! — восхищаются казаки. — Вон значит как.

— Саблин, ты никак в офицеры мылишься, — говорит радист.

Аким молчит растеряно, смотрит по сторонам, а вот Володька Карачевский сразу хватает колбасу, пробует её.

— Не хуже домашней, — говорит он и добавляет: — Пробуйте, казаки.

Это угощение не из дешёвых, и у себя в станице казаки такое далеко не каждый день едят. Они скромно берут, каждый по кружочку.

Юрка жуёт свой кусок и сразу критикует:

— Перца-то насыпали, аж вкуса не чувствуется, нет, я дома не так делаю.

Не все с ним соглашаются, Акиму вот, колбаса понравилась. Он запил её кофе. Да и кофе отличный. Терпкий, кислый, настоящий.

— Слышь, взводный, — говорит Каштенков, — а чего это Саблина так кормят? Никак в урядники его прочат?

— Точно, — вдруг догадался Карачевский. — У нас во взводе ни одного урядника не осталось. Кто у нас сейчас замкомвзвода?

Прапорщик молчит поначалу, смотрит на Володьку неодобрительно, а потом и говорит ему, но больше Саблину:

— Рано ему ещё в урядники, пусть научится приказы выполнять.

— А кого же тогда в урядники назначат? — спрашивает радист.

— Да вон, Юрку, — говорит Каштенков.

И все сразу начинают смеяться. Даже Аким смеётся, хотя видит, что смех этот Юрке обиден.

— Чего вы смеётесь, дураки, — чуть обиженно бубнит Червоненко, — знаете, каким бы я урядником был?

— Уж ты бы накомандовал, всех извёл бы своими разговорами, — говорит пулемётчик.

— Эх вы, глупые вы люди, — машет рукой на казаков Юрка. — Счастья своего не понимаете.

Это ещё больше всех веселит.

После ужина все собираются в охранение, надевают броню, проверяют оружие, связь. Собираются так, словно на настоящее дело идут, хотя понимают, что всю ночь будут курить да разговаривать в окопах. Но правила есть правила, а устав есть устав.

Сменили третий взвод, те ушли. Разбились сначала по точкам. А потом опять собрались в кучу. Спать никому не хотелось. Снова болтали. В степи ночью хорошо, совсем нежарко, можно шлем за спину откинуть. Тихо, только саранча шуршит, на охоту вышла.

— А что степь? Ещё не отцвела? — говорит радист Семён Зайцев, поймав большую пушинку, что проплывала перед его носом.

— Должна отцвести уже, — отвечает ему Петя Чагылысов.

Он один из самых опытных охотников среди казаков четвёртого взвода. Лучше всех знает степь.

— А пух летит ещё, — Карачевский ловит ещё одну пушинку.

— То последние, наверно, — сказал прапорщик.

Саблин поднимается над окопом ноги размять, включает фонарь, что в охранении, конечно, делать нельзя, и смотрит на восток. А там сплошной стеной белая пелена из пуха. Ветер несёт миллиарды пушинок на запад, и ветер этот крепнет.

— Нет, — говорит Аким, — не отцвела степь ещё. Пух стеной идёт.

— Странно, — говорит Чагылысов, вставая рядом с ним. — Должен пух уже кончиться.

Тут Саблин с ним полностью согласен. Это и вправду странно.

Утром, ещё до завтрака, когда они только вернулись из охранения, пришёл сотник, а с ним Колышев и старший прапорщик Аленичев.

Построения не было, их и первый взвод собрали в столовой и сотник сказал:

— Так, казаки. Есть мнение, и я его разделяю, что два неполноценных взвода лучше свести в один мощный.

Казаки насторожились. Аким смотрел на лица этих опытных воинов, и видел, что эта мысль им сразу не понравилась. И первому, и четвёртому взводу. Вот просто дальше и говорить ничего не нужно. Они дальше и слушать не хотят ничего. А Короткович продолжал, словно не видел недовольства.

— Вот смотрите, у нас в двух взводах на два пулемёта расчётов всего четыре человека, а на два гранатомёта так и того меньше, всего три человека прислуги. То же самое и с штурмовыми, пять штурмовиков на два взвода. Думаю, будет разумным свести всех в один взвод. Получится отличный ударный Первый взвод. А четвёртый взвод пока упраздним.

И сразу ему в ответ:

— Ну уж нет, так не пойдёт! — говорит пулемётчик четвёртого взвода Сашка Каштенков.

— Почему нет? Основания для нежелания! — сразу требует сотник.

Сашка сразу стушевался, не нашёлся, что сказать, но в четвёртом взводе есть Червоненко, уж ему-то всегда есть, что сказать, причём, по любому поводу.

— А чего это Первый взвод получится? Почему не ударный Четвёртый взвод?

— Что ж ты за бузотёр такой, Червоненко, — говорит старший прапорщик Аленичев, — чего ты бузу поднимаешь? Ну как, по-твоему, может быть четвёртый взвод, если первого не будет? Цифры-то, цифры в школе учил? С чего счёт