Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

— Серёга. Ты там с этим австрияком — по-человечески с ним?

— Кирюха. Не спрашивай.

— Ладно. Не спрашиваю. Просто я тебе одну штуку скажу. Ты с ним там встречаешься каждые две недели. Он для тебя теперь — собеседник. Я вижу. Ты после этих поездок возвращаешься не такой, как после штаба. Из штаба ты возвращаешься с пустой папкой и с ясной головой. Из Рогозна — с ясной папкой и с пустой головой.

— Это так.

— Пойдут тебя к нему водить дальше — ты помни, Серёга. Он, когда вы закончите, поедет в Саратов в лагерь. Ты его потом никогда больше не увидишь. Не привязывайся.

— Я знаю, Кирюха.

— «Знаю» — мало. Работай с ним ровно. Не ломай ни его, ни себя.

Он не стал развивать. Пошёл снова писать своё очередное письмо в Полтаву, где, по своему обычаю, опять будет сообщать матери о несуществующей живости и веселости здешней обстановки.

Поздно вечером я лежал в нарах, глядя в тёмный бревенчатый потолок, и перебирал в голове сегодняшний день.

Карл Майер выдал нам сегодня фамилию: полковник Вальтер фон Хётценер, корпусной штаб, второй отдел. Этой фамилии Майер, по честному счёту, выдавать не был обязан. Он её назвал потому, что Вяземский его за две недели привёл в состояние, когда называть становится легче, чем молчать. Я этому, работая с Майером сегодня по Мейну и переходу от status к contract, тоже помог. Майер у нас прямо на моих глазах, в ходе беседы о сословном и договорном в средневековом немецком праве, — передал нам имя, которое в дивизии начнут искать сегодня к ночи.

Фамилия редкая. Разведотдел её, скорее всего, найдёт. Полковник Вальтер фон Хётценер ближайшие дни будет сверяться по нашим сводкам с его возможными местами службы. И если сходится — будет понят характер зимней операции. И если характер понят — штаб армии, возможно, сможет скорректировать собственные планы на декабрь-январь. И если скорректирует — потерь будет меньше.

Хорошо. Я это понимал.

Я понимал и другое.

В двадцатом веке, в подземелье замка Мариенбург, в архиве хохмейстера, есть серия документов, которые я читал когда-то в копиях, пересланных мне из Польши коллегой в две тысячи восемнадцатом. Это — «Friedfahrten-Protokolle», протоколы мирных поездок братьев-рыцарей к литовским князьям в пятнадцатом веке. После Грюнвальда, в тысяча четыреста одиннадцатом году, орден впервые в своей истории отправил к литовцам не военные экспедиции, а мирные посольства: два-три брата, сопровождаемые писцом, ехали в ставку Витовта или Ягелло и вели там переговоры, длившиеся неделями, о выкупе пленных, о территориальных уступках, о церковных правах. Эти братья, как правило, знали литовский или польский язык, — это было условие их отбора. За неделями этих переговоров орденский писец в стенах чужого двора заносил в протокол не только военно-политические сведения, но и то, что в тексте называется «обиходные беседы» — о погоде, о семье князя, о книгах, которые в его дворе читают. Считалось, что в этих «обиходных беседах» иногда вылавливаются мелкие подробности, важнее, чем в открытом обсуждении.

Я, читая эти протоколы восемь лет назад, принимал их как любопытную, но второстепенную подробность орденской дипломатической работы. Я тогда считал, что главным инструментом ордена в этих поездках был всё-таки переговорный пакет — конкретные условия выкупа, конкретные пункты территорий, конкретные церковные вопросы. «Обиходные беседы» я считал кулуарным приложением.

Сегодня, лёжа в ноябрьской галицийской землянке, я понял, что я это читал тогда не внимательно. В «Friedfahrten-Protokolle» главный инструмент ордена — был не пакет, а беседа. Пакет — это та декорация, под прикрытием которой братья получали, через обиходные разговоры, обыкновенных людей, нужные им сведения. Иногда эти сведения сохраняли жизнь сотням, иногда тысячам. Но каждый раз они сохраняли эти жизни за счёт одного человека, которого братья к этой беседе подтянули — будь то литовский писец при дворе, будь то княжеский повар, будь то молодой племянник Витовта, которому братья предлагали шахматную партию и разговор о лошадях.

Эти люди, выдавшие, что выдали, — не были врагами ордена. Они были теми, кого братья смогли к себе подключить через человеческий интерес, через книжку, через шахматы, через вечер у камина.

Я сегодня сделал это с Карлом Майером. Через Мейна. Через переход от status к contract. Через улыбку молодого инсбрукского юриста, у которого в Граце есть невеста и в Шёнаугассе есть церковь с мягким баритоном священника. Я этому Карлу Майеру теперь — по рабочему выбору — не столько следователь, сколько брат, сидящий с ним за одним столом и ведущий с ним «обиходную беседу». Он мне выдал имя штабного полковника так, как литовский повар четырнадцатого века выдавал брату-рыцарю в Троках имя князя, с которым Витовт накануне поссорился за ужином.

И я от этого, лёжа в темноте, нехорошо себя чувствовал.

Не потому, что считал себя за это виноватым. Виноват я не был. Я делал свою работу, как её описал мне Добрынин, и как её теперь мне ставит Вяземский. Тактически, по конкретным цифрам — Хётценер, середина декабря, Карпаты, — моё участие сегодня помогает спасти чьи-то жизни. Скорее всего, русских солдат. Скорее всего, не моей роты, но полка, дивизии, армии.

Я чувствовал себя нехорошо потому, что впервые ясно понял: мой прежний, медиевистский, дистанцированный взгляд на «Friedfahrten» как на курьёз орденской дипломатии был глубоко ложным. Братья, которые в пятнадцатом веке ездили к Витовту и вели с литовским писцом «обиходные беседы», — не были учёными, которые потом сами о себе будут писать учёные монографии. Они были инструментом ордена, через который он собирал то, чего не мог добыть оружием. И каждый такой брат, возвращаясь из поездки в Мариенбург, нёс в своей голове не только донесение канцлеру, но и маленький личный долг — перед человеком, которого он подключил.

Этот долг, по правилу ордена, не обсуждался вслух. Но он, как я теперь понимал, делал братьев после их возвратов немного другими людьми, чем они были до первого такого посольства.

У меня завтра в полку будет обычная рутина. Утренний наряд. Обход позиции. Записка Ржевскому по докладу Вяземского. Возможно — чай у Ковальчука. Через две недели — третья поездка в Рогозно. Через неё — возможно, ещё одна фамилия, ещё одно имя, ещё один штабной полковник из Вены, чьи бумаги в архиве ордена в двадцатом веке я, историк Глеб Бирюков, никогда не прочту.

Я лежал и ждал,