Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

будет работать по-петербургски — то есть с теми приёмами, которые в русской военной разведке с японской войны называются «жёсткими». Без пыток, нет. У нас в армии пыток не применяют. Но с серьёзным, неутомимым психологическим давлением, направленным на получение конкретных деталей плана. Из такой беседы Майер может выйти уже не тем человеком, которого вы видели в прошлый раз.

Я ничего не ответил — ответа у меня не было.

— Я эту беседу постараюсь отложить. Мне нужно сначала самому у него взять ещё одну-две подробности, тонко, пока он к такому давлению не привык. Сегодня ваша задача — помочь мне в этом. Ваша работа с ним, через юриспруденцию и университетскую тему, меня устраивает. Продолжайте. Но если Майер сегодня сам заговорит о том, что у него есть подозрения насчёт его дальнейшей судьбы, — и он это скорее всего заговорит, — не давайте ему пустых обещаний. Держитесь сухо. Мне нужно, чтобы он ещё неделю поработал на нас добровольно, прежде чем к нему пришли из дивизии.

— Понял.

Он допил свой кофе из другой чашечки, убрал.

— И третье, не связанное напрямую с делом. Я на прошлой неделе написал в Петроград, своему дяде. В общем характере письма, как обещал, — без конкретики по вашему лицу. Упомянул, что у нас в полку есть младший офицер, говорящий по-немецки на уровне, который в армейской среде встречается редко, и обладающий фортификационными навыками средневековой школы. Дядя мне ответил позавчера. Ответил с интересом. Он спросил, могу ли я, при случае, выслать ему экземпляр хотя бы первой страницы вашей записки для Лосева — разумеется, без пометок, в выхолощенном виде. Как интеллектуальный курьёз.

Я смотрел на снег, падающий за откидной полой навеса.

— Поручик, — я произнёс ровно. — Я не распоряжаюсь этой запиской. Она у Добрынина и у Лосева. Можно ли её из полкового журнала извлечь — решать им.

— Мне это ясно, — Вяземский слегка улыбнулся. — Я об этом поговорю сначала с полковником Добрыниным. Если полковник позволит — я пошлю. Если не позволит — напишу дяде, что «не имел служебной возможности». Дядя поймёт.

Я подумал. Вяземский сейчас мне на словах передавал полную формальность. Он не просил меня лично. Он просто уведомлял. Но уведомлял он так, что я понимал: если Добрынин не даст разрешения, Вяземскому мой отказ будет отмечен как мой. Работа тонкая.

— Поручик, — я выговорил осторожно, — моя записка писалась лично для полковника Добрынина, по его прямому поручению. Я думаю, что за пределы его стола она должна уходить только с его ведома. Это вопрос не мой, это вопрос полковника. И вы, конечно, знаете этот порядок лучше меня.

Вяземский молча сидел две-три секунды.

— Хорошо сказано, прапорщик, — произнёс он наконец, без иронии. — Я это принимаю как ваш ответ. По протоколу. И по сути.

И больше на эту тему мы не говорили.

Приехали в Рогозно к полудню. Снег уже таял с крыш — солнце поднялось, и от стрех капало. Тот же комендантский штабс-ротмистр встретил нас у ворот пересыльного пункта. На этот раз он к Вяземскому обратился не «ваше благородие», а по имени-отчеству — «Дмитрий Александрович». За две недели что-то у них в Рогозне сложилось. Меня он опять узнал и коротко наклонил голову.

Фёдор Тихонович отошёл в сторону того же сарайчика, куда и тогда; я услышал смех знакомого часового и женский голос — видимо, жена хозяина сарайчика, которая за чайником у неё, по сведениям Фёдора, иногда рассказывала про цены в Перемышле. Я не стал задерживаться на этом.

— Майер в той же комнате, — штабс-ротмистр провёл нас через сени. — Сегодня он у нас с утра отказывался от еды, я ему два раза носил, оба не взял. Потом к одиннадцати выпил чаю без сахара и полкуска хлеба. Я записал в дневнике.

— Давно такое? — Вяземский.

— Третий раз с нашей прошлой встречи. Раньше было с ним один эпизод, сейчас — чаще.

— Что, по-вашему, причина?

— Вчера он получил из дивизионной почты пачку от невесты своей из Граца. Три письма. Я ему их передал без задержки, как вы с прошлой встречи распорядились. Он прочёл, весь вечер сидел у окна. Утром не ел.

Вяземский повёл уголком рта.

— Хорошо, что передали. Спасибо. Идёмте, прапорщик.

Мы прошли через вторую комнату — в третью.

Майер поднялся, как и тогда. Но уже иначе. Лицо у него было бледнее, чем две недели назад. Под глазами — сероватое. Волосы по-прежнему причёсаны, но пряди слева лежали не совсем гладко, и я понял: он за утро несколько раз провёл рукой по голове, по одной стороне, как делают, когда сидят долго у окна, размышляя. На столе — открытая «Капитанская дочка» на немецком, перевёрнутая страницами вниз, и рядом — три распечатанных конверта, уложенных не столбиком, а веером, как кто-то раскладывает на столе фотографии, которые хочет видеть сразу все.

— Herr Вяземский. Herr Fähnrich Мезенцев.

— Herr Майер, — Вяземский склонил голову. — Хорошо, что вас видим. Позвольте, мы сядем.

Мы сели. Майер сел напротив. Вяземский занял свой прежний дальний стул с блокнотом.

— Herr Майер, — я начал осторожно, помня инструкцию. — Как вы?

— Держусь, — он ответил ровно. — Невеста мне пишет много, господин поручик, за что я вам благодарен, что письма дошли. Она, конечно, не знает, где я. Она думает, я в госпитале в Перемышле после ранения. Это я ей написал в последнем своём письме, с которым мне помог ваш штабс-ротмистр. Она пишет мне о матери, о двоюродном брате в Инсбруке, о нашей кошке. В последнем письме она пишет, что моя мать молится за меня каждый день, в церкви Святого Сердца на Шёнаугассе. Это хорошая церковь, я в ней сам иногда был в студенческие годы. У священника там мягкий баритон. Мать говорит, что его проповеди ей сейчас полезны. Она меня ждёт.

Он произнёс всё это ровно, без эмоций, почти отчётом. Я видел: в нём что-то надломилось за две недели, но он это надлом носил аккуратно, как несут больного ребёнка, стараясь не разбудить.

— Herr Майер, — произнёс я. — Вы, я знаю, много читали по юриспруденции в университете. Один вопрос: вы когда-нибудь читали Генри Сумнера Мейна?

Ход был у меня заранее обдуманный. Мейн — английский правовед, автор «Ancient Law», известный в академических кругах по всей Европе.