Читать книгу - "Лучший травник СССР 4 - Сергей Александрович Богдашов"

— я давно научился работать быстро. Костный мозг в порядке, лёгкие чистые, сердце ровное. Но что-то в нём было. Какая-то внутренняя тишина, которая мне понравилась. И не только мне. Ратибор фыркнул, и весьма заметно.

— Хорошо, — сказал я. — Следующий.

Следующей была женщина — Пак Ён Хи. Фельдшер, работала в зоне с повышенным фоном после аварии на одном из объектов. У неё были обожжены руки, но рубцы уже почти зажили. Я взял её ладонь и прикрыл глаза. И тут же понял — она чувствует травы. Не так, как я, не как Ратибор, но чувствует. Что-то в ней отзывалось на растения. Я отпустил её руку и посмотрел на Кима Дон Су.

— Эта женщина остаётся. Беру.

Он кивнул и сделал пометку в блокноте.

Третьим был мужчина по имени Ли Сан Хо. Молодой, лет двадцати восьми, но с очень старыми глазами. Он не говорил по-русски, но вроде понимал. Недостаток разговорной практики. Когда я попросил его закатать рукав, он сделал это без лишних вопросов. На предплечье — след от ожога, давно зажившего, но оставшегося напоминанием. Диагностика показала: лёгкие в порядке, печень чуть увеличена, но не критично. А потом я почувствовал то же, что и у Пак Ён Хи — чувствительность. Только слабее. Но тем не менее она была.

— Этого тоже в список, — сказал я, — Годится.

Примерно таким образом собрал всех шестерых. Наставник довольно хмыкнул, когда я его мысленно поблагодарил за помощь в тестировании.

Поезд Пхеньян — Москва шёл с опозданием, но на этот раз всего на сорок минут. Я сидел в том же СВ, но уже один — мой попутчик сошёл в Уссурийске, и на его место никто не сел. Кимчхи больше не пахло, окно можно было не открывать, и я впервые за всю поездку выспался по-настоящему. За окном тянулась бесконечная зелень — сопки, перелески, реки. Где-то там, за горизонтом, остался Пхеньян с его ровными улицами, молчаливыми людьми и странным ощущением, что ты попал в другой мир, где всё правильно, по социалистически, но по-своему.

В Хабаровске я пересел на самолёт. Успел на последних минутах на регистрацию. Летел ночным рейсом, спал урывками, но когда вышел в Свердловске, почувствовал, что устал не столько от дороги, сколько от людей. От их попыток понять, кто я такой и зачем прилетел к ним в страну. Вроде бы и здоровое любопытство, но я его чувствовал, и это напрягало. После леса и довольно уединённого образа жизни большие города давят, особенно в чужой стране.

Здесь, в родном городе, всё было проще. Никто не смотрел на меня с любопытством, ни в аэропорту, ни на улицах.

Моя Нива стояла старом отцовском гараже. Сполоснулся в душе, когда заходил в квартиру к матушке, где её не было, и забрав ключи от гаража, пошёл на последний этап возвращения.

Домой добрался к вечеру. Ещё издалека увидел свет в окнах, дым из трубы, Воланда, лежащего у ворот. Пёс поднял голову, принюхался и вдруг сорвался с места, побежал навстречу. Я остановился, вышел и присел, а он с разбегу ткнулся мне в грудь, заскулил, завилял хвостом. Я обнял пса за шею, почесал за ухом, и почувствовал, как меня отпускает.

Таня вышла на крыльцо. За ней, уже на своё — Василий с Митяем. Ворота они открыли заранее.

— Ну, рассказывай, — Таня обняла меня, прижалась, потом отстранилась и посмотрела внимательно. — Ты стал какой-то другой.

— Устал очень, — сказал я, — Долгие дороги выматывают.

— Нет. Не устал. Ты спокойный. Как будто что-то важное для себя решил, — угадала она.

Я улыбнулся и пошёл в дом. На столе уже стоял чайник, пироги, варенье. Я сел, налил себе чаю, откусил пирог с капустой и только тогда начал рассказывать.

— Орден мне дали. Дружбы КНДР второй степени. Красивый, яркий, с ленточкой. На церемонии всё было по-ихнему — торжественно, долго, с поклонами.

— А ты? — Таня присела напротив.

— А я кланяться не стал. Сказал, что я простой русский солдат, и кланяться не моё. Они обиделись. Сначала. Потом поняли и согласились. Репетиция была короткой — я на неё вообще бы не пошёл, если не договорюсь заранее. А на церемонии кивнул — чуть глубже, чем по Уставу. Они приняли. Компромисс.

Василий хмыкнул. Митяй вытаращил глаза.

— И что, не заставили?

— Не заставили. Поняли, что я не тот человек, которого можно заставить. Им были нужны мои эликсиры, а не мои поклоны. Так что обошлось хорошо.

— А орден где? — спросил Митяй.

— В чемодане, на парадной форме. Покажу, куда я денусь.

Орден я чуть позже достал, и даже отвинтил его, — тяжёлый, из жёлтого металла, с эмалью и лентами. Митяй взял его в руки, повертел, присвистнул. Василий посмотрел, но не взял — не его это было. Таня подошла, полюбовалась, поцеловала меня в щёку.

— Ты молодец, — сказала она тихо. — Я горжусь тобой.

— Да ладно. Почти нормально всё с наградой вышло, — я махнул рукой. — Просто не люблю кланяться.

— Дело не в поклонах, — она посмотрела мне в глаза. — Дело в том, что ты не сломался. Не стал другим. Вот за это я тебя и люблю.

— Немножко всё-таки подстроился. Но в пределах Устава, — уточнил, чтобы было совсем честно.

Я обнял её и прижал к себе. Воланд тут же подошёл, ткнулся носом в колено.

— Ладно, — сказал я. — Хватит про орден. Расскажите лучше, что тут у вас было. Без меня.

Василий начал рассказывать про кормушки, про глухарей и косуль, уверил, что Митяй уже сам справляется с подкормкой. Таня добавила о теплицах — кубинские ростки дали первый урожай, и она уже засолила первые огурцы на малосолку. Митяй похвастался, что научился ездить на мотоцикле и даже сам разок перебрал карбюратор.

Я слушал и чувствовал, как напряжение уходит. Здесь, дома, всё было правильно. И никакие ордена не могли этого изменить.

Мамин приехал через неделю после моего возвращения из Кореи. Из машины он вышел с папкой, которая была настолько пухлой, что он держал её двумя руками, как ребёнка. Я встретил его у ворот, помог выгрузиться, и мы сразу прошли в дом. Таня уже накрыла на стол — пироги, чай, варенье из кубинских фруктов. Но Мамин к столу не сел.