Читать книгу - "Змий из 70 III - Сим Симович"

на верную смерть ради убийства бессмертного бога на минус первом ярусе. И когда чудовище воскресло из черной слизи, пришлось убить в себе человека, стать послушной, мертвой тенью — только бы страшный взгляд никогда не обратился в сторону Пскова, в сторону этой хрущевки. Собственная душа стала платой за ее безопасность.

Но в этих расчетах скрывалась фатальная ошибка: Софии не нужна была безопасность ценой потери любимого человека. Пытаясь спасти женщину от монстров Двадцать восьмого отдела, врач сам превратился в чудовище, от которого она сбежала в ужасе.

— Соня… — прошептал пересохший рот в пустую, серую кухню.

Альфонсо Змиенко, не знавший страха перед самыми жуткими мутациями в подземельях, сейчас согнулся пополам, упершись локтями в колени и зарывшись пальцами в собственные волосы. Плечи в накрахмаленной рубашке судорожно вздрагивали. Тишину разорвал глухой, рваный стон — звук раненого, загнанного зверя, наконец-то осознавшего, что капкан на шее захлопнулся его же собственными руками.

Абсолютное, тотальное одиночество обрушилось бетонной плитой.

Прошло десять минут. Или час. Время потеряло смысл.

Медленно, с огромным трудом Змиенко поднял голову. Лицо посерело, искаженное судорогой отчаяния. Бережными, почти благоговейными движениями помятый тетрадный лист был разглажен на столе. Сложен пополам. И еще раз. Белый квадрат опустился в нагрудный карман рубашки, ближе к телу, словно этот клочок бумаги с расплывшимися чернилами мог заменить вырванное сердце.

Пришлось заставить себя встать. Подойти к плите. Дрожащие руки насыпали кофе в турку, просыпав половину на белую эмаль. Вспыхнула спичка. Мужчина стоял, глядя на синий венчик огня, и по его впалым, бледным щекам катились злые, горячие слезы, которые никто даже не пытался вытирать. Перед плитой замер живой, сломленный человек, только что проигравший самую важную битву в своей жизни. И теперь с этим предстояло как-то существовать.

Глава 15

Спуск на минус первый ярус «Сектора-П» в ту ночь ощущался иначе. Тяжелая клеть промышленного лифта, закованная в железобетонную шахту, проваливалась вниз с мерным, утробным гулом, унося хирурга прочь от поверхности, где в пустой, вымороженной квартире на четвертом этаже навсегда застыл запах покинутости. Альфонсо стоял в центре кабины, глядя на мелькающие цифры этажей, и чувствовал себя абсолютно пустым сосудом.

Его нервная система, пережженная чудовищным стрессом последних суток и ампутацией единственного смысла жизни, перешла в режим глухой, патологической обороны. Врач не испытывал ни страха, ни трепета перед грядущей встречей. Когда тебе больше нечего терять, диктатура теряет свою власть. Змиенко ожидал, что за тяжелыми дубовыми дверями кабинета его встретит ледяной приказ, хирургический протокол новой, еще более изощренной вивисекции, или, возможно, изощренная пытка за его провальный бунт. Он был готов механически выполнить любую команду, потому что собственная воля атрофировалась, распалась на атомы вместе с чернильными строчками в прощальной записке Софии.

Двери лифта с шипением разошлись в стороны.

Шагнув в коридор, выстланный звукопоглощающим покрытием, хирург привычно приготовился вдохнуть спертый, перегнанный через промышленные фильтры воздух, пахнущий озоном, оружейной смазкой и застарелым электричеством. Но рецепторы, отточенные до звериной остроты, внезапно дали сбой.

Вместо химической стерильности бункера воздух был напоен густым, плотным, почти осязаемым ароматом свежеобжаренной колумбийской арабики. Этот запах был настолько чужеродным, настолько вызывающе живым и теплым в этих катакомбах смерти, что Альфонсо на секунду сбился с шага. Сладковатый, с легкой ноткой жженой карамели и горького шоколада, аромат висел в воздухе тяжелой бархатной портьерой.

Врач толкнул массивную дверь кабинета.

Виктор Крид не стоял у панорамного окна, заложив руки за спину, как это обычно бывало в моменты раздачи приказов. Он сидел за длинным столом мореного дуба, на котором сегодня не было ни операционных сводок, ни личных дел, ни карт Псковской области.

Прямо по центру стола, отбрасывая мягкие блики в свете настольной лампы с зеленым абажуром, стоял изысканный кофейный сервиз из тончайшего, почти прозрачного лиможского фарфора. Рядом покоилась медная джезва, от которой и поднимался этот сводящий с ума аромат. Бессмертный куратор был облачен не в привычный строгий костюм, а в свободную, белоснежную рубашку с расстегнутым воротом. В его руках, с пугающим изяществом, покоился небольшой, изрядно потертый томик в переплете из телячьей кожи, страницы которого пожелтели от времени.

Альфонсо остановился в нескольких шагах от стола, машинально выравнивая дыхание.

Крид поднял глаза от книги. В его блекло-голубых радужках не было ни льда, ни торжества победителя. Там плескалась глубокая, спокойная меланхолия существа, для которого время давно потеряло свой линейный смысл.

— Заходите, хирург. Оставьте вашу настороженность в коридоре, она портит букет арабики, — голос Виктора прозвучал необычно мягко, лишенный того металлического лязга, которым он обычно вбивал приказы в сознание подчиненных. Это был голос не командира, а уставшего мыслителя, приглашающего к дискуссии.

Демиург Двадцать восьмого отдела аккуратно заложил страницу шелковым ляссе, отложил книгу и плавным, выверенным движением потянулся к джезве. Темная, маслянистая жидкость с тихим журчанием полилась в хрупкую фарфоровую чашку.

— Садитесь, Ал. Сегодня не будет ни скальпелей, ни отчетов. Сегодня мы будем лечить не плоть, а то, что от нее остается, когда всё остальное уже сгнило.

Змиенко, повинуясь скорее законам физики, чем собственному желанию, опустился в глубокое кожаное кресло напротив. Куратор придвинул к нему чашку. Фарфор был настолько тонким, что сквозь него просвечивал темный силуэт напитка. Врач взял ее длинными, бледными пальцами. Тепло передалось через кожу, слегка разгоняя могильный холод, сковавший его тело с самого утра.

Он сделал маленький глоток. Кофе оказался феноменальным. Идеальный баланс горечи и терпкости, взрывающийся на языке мириадами оттенков, о существовании которых советский человек семидесятых годов даже не подозревал.

— Альфонс де Ламартин, — внезапно произнес Крид, кивнув на томик в кожаном переплете. Бессмертный откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Его голос зазвучал с безупречным, певучим парижским прононсом, декламируя строфы так, словно слова рождались прямо сейчас, в этой самой комнате:

— «О время! Свой полет стремительный прерви! / О, благосклонные часы, остановитесь! / Дайте вкусить нам сладость тех мгновений, / Что самых лучших дней полней и быстротечней…»

Куратор открыл глаза и посмотрел на хирурга долгим, проницательным взглядом.

— Удивительная вещь — человеческая природа, не находите? — продолжил он, переходя на русский, но сохраняя ту же декламационную, плавную ритмику. — Блестящая тактика, колоссальная геополитическая воля, артиллерийские расчеты… Империя Наполеона Бонапарта была шедевром математики и крови. Она могла завоевать весь континент, перекроить карту мира, сжечь дотла Москву и утопить в крови Аустерлиц. Но что от нее осталось, Ал? Горстка праха в Доме Инвалидов да парадные портреты.

Виктор