Читать книгу - "Змий из 70 III - Сим Симович"

Змий из 70 III

Глава 1

Мартовский утренний мороз вгрызался в открытую кожу с остервенением изголодавшегося цепного пса. Воздух был настолько стылым и плотным, что, казалось, его можно было резать ножом, но Альфонсо этого почти не замечал.

Тяжелый колун с длинной, отполированной до янтарного блеска ясеневой рукоятью со свистом рассекал сизую предрассветную дымку. Глухой, утробный треск разрываемой древесины эхом отскакивал от высокого глухого забора и растворялся в спящем Пскове.

Раз. Широкий замах, идеальная биомеханика движения, при которой в работу включается каждая мышца спины и плечевого пояса.

Два. Тяжелое, математически выверенное обрушение восьми килограммов кованой стали точно в геометрический центр промороженного соснового чурбака.

Три. Сухой хруст, и полено покорно разваливается на две симметричные плахи, обнажая желтоватую, пахнущую смолой и сыростью сердцевину.

Снег под тяжелыми, подбитыми мехом ботинками давно превратился в спрессованную ледяную корку, густо усыпанную свежей щепой. Змиенко сбросил стеганую телогрейку еще полчаса назад. Оставшись в одной тонкой фланелевой рубашке с закатанными по локоть рукавами, он работал с пугающей, нечеловеческой ритмичностью. Грубая ткань на спине потемнела от пота, прилипнув к лопаткам. Мышцы предплечий горели ровным, тягучим огнем, сухожилия натянулись, словно гитарные струны, готовые лопнуть от чрезмерного напряжения, но хирург лишь упрямо стискивал челюсти.

Этот жесткий, изматывающий до предела физический труд был его единственным спасением. Лекарством. Грубым, примитивным, но безотказно работающим антидотом против той липкой, удушающей экзистенциальной пустоты, которая пыталась сожрать его изнутри.

Блондин перехватил рукоять колуна побелевшими от напряжения пальцами, смахнул тыльной стороной ладони едкую испарину со лба и потянулся за следующей колодой. Металл ударил по дереву с такой силой, что в кисти отдалась резкая вибрация.

Никакой жалости к себе. Никакого права на слабость.

Ледяной рассудок доктора прекрасно осознавал анатомию собственной катастрофы. В том, что его прошлая жизнь обратилась в радиоактивный пепел, не было вины слепого рока. Он сам, собственными руками, возвел этот карточный домик из амбиций и сам же его сжег. Позволил Комитету выпотрошить свою психику. Своими изменами и эгоизмом выжег любовь Леры, превратив ее в недосягаемый фантом. Не просчитал риски и потерял всё, что имело хоть какую-то ценность.

Значит, скулить и заниматься самобичеванием теперь — непозволительная роскошь. Хандра делает человека уязвимым, а уязвимость — это первый шаг к гибели. Чтобы выиграть в партии против бессмертного Виктора Крида, нужно было перестать быть человеком и стать механизмом. Совершенной системой, не дающей сбоев. Чувство вины следовало запихнуть в самый темный, забетонированный подвал сознания, заварить люк автогеном и просто функционировать. Ради того, чтобы выжить.

Очередной замах. Удар. Треск.

В груди ритмично, как мощный поршневой насос, билось сердце, перегоняя разогретую кровь. Дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара. Альфонсо методично убивал в себе остатки той слабости, которая могла прорваться наружу. Он выковывал из своей боли панцирь. Сегодня ему предстояло вновь переступить порог Псковской областной больницы, надеть безупречно белый, хрустящий крахмалом халат и нацепить на лицо самую обаятельную, живую улыбку. Чтобы эта маска сидела как влитая, под ней должен был скрываться абсолютно пустой, холодный титан.

Массивная, обитая старым войлоком дверь сеней протяжно скрипнула, нарушив монотонный ритм ударов.

На крыльцо, кутаясь в потертый овчинный тулуп, накинутый поверх домашнего свитера, тяжело вышел Яков Сергеевич. Морозный воздух мгновенно пропитался едким, крепким запахом дешевой махорки. Суровый таежник чиркнул спичкой, пряча огонек в широких, заскорузлых ладонях, и глубоко затянулся. Старик молча оперся о деревянные перила, пуская в прозрачное, звенящее от холода небо густые сизые кольца дыма. Желтые, по-волчьи цепкие глаза внимательно, без малейшей тени жалости наблюдали за истязающим себя племянником.

Дядя Яша никогда не лез в душу с неуместными расспросами, не пытался ковырять свежие рубцы дешевым сочувствием, и Змиенко был ему за это бесконечно благодарен. Таежник просто присутствовал рядом — как глухая, надежная скала.

— Размахался, — хрипловато, с легкой долей иронии нарушил тишину старик. Бас Якова Сергеевича прозвучал как раскат грома в утренней стылости. Он стряхнул серый пепел прямо в нетронутый сугроб у крыльца. — Всю поленницу до обеда изведешь, стахановец. Остынь. Инструмент затупишь, да и сам порвешься.

Альфонсо остановил колун в верхней точке амплитуды, плавно опустил его и с глухим стуком вогнал широкое лезвие в край рабочей колоды. Врач выпрямился, расправляя затекшие плечи. Грудная клетка тяжело вздымалась. Он вытер озябшие, покрытые красными пятнами от мороза руки о грубую ткань штанов.

Когда блондин поднял голову, в его фиалковых глазах не было ни усталости, ни тоски. Лишь спокойная, пугающая кристальная пустота и ледяная решимость человека, полностью подчинившего себе собственную физиологию.

— Исключительно пользы ради, дядь Яш, — ровным, безжизненным баритоном отозвался хирург. Ни одна мышца на его бледном, исполосованном шрамами лице не дрогнула. — Мелкая моторика требует разогрева. Кровообращение в кистях перед первой сменой лишним не будет.

Старик презрительно хмыкнул в густую седую бороду, прекрасно понимая истинную цену этой «разминке», но вслух ничего не сказал.

— Перед сменой, механик, чай пить надо. Крепкий, с чабрецом, чтобы мотор не заглох, — проворчал родственник, кивнув на приоткрытую дверь, из глубины которой на мороз тянуло густым, уютным теплом растопленной русской печи и запахом печеного хлеба. — Заходи давай. Скоро уже на смену выдвигаться, а ты на морозе голышом отсвечиваешь. Дармоедов в лазарете и без тебя хватает.

Ал коротко, по-военному кивнул. Он неспешно смахнул сосновые опилки с рукавов, подобрал брошенную на снег телогрейку и накинул ее на разгоряченные плечи. Физическая оболочка была подготовлена. Дрожь унялась, пульс пришел в норму.

Змий шагнул в тепло сеней, оставляя за спиной расколотые чурбаки и мартовский холод.

Тяжелые дубовые двери Псковской областной больницы поддались с протяжным, глухим скрипом, отсекая стылый утренний ветер.

Резкая смена температуры ударила по разгоряченной коже. После морозного двора Якова Сергеевича, где легкие с жадностью рвали ледяной воздух, больничная атмосфера казалась неестественно плотной. На обонятельные рецепторы немедленно обрушился до боли знакомый, въедливый коктейль: едкая хлорная известь, сладковатый спирт, дешевая мастика для линолеума и тот едва уловимый, фоновый запах человеческого страха и боли, который невозможно выветрить ни одним кварцеванием.

Для любого обывателя этот аромат был вестником тревоги. Для Альфонсо Змиенко он служил триггером, запускающим идеальную рабочую программу.

В раздевалке для врачей было прохладно и пусто. Блондин стянул пропахшее таежным дымом и морозом пальто. Мышцы спины и предплечий всё еще гудели глухой, тягучей