Читать книгу - "Еретики - Максим Ахмадович Кабир"

сразу два дома срезали путь к Гавелской. Почему-то этот факт особенно воодушевил Яна.

Он улыбался, радуясь, как первооткрыватель, новой тропке на умозрительной географической карте, и искренне огорчался, утыкаясь в запертые двери. Азарт любознательного мальчишки заставил позабыть обо всем. Отрезвили Яна удары староместских часов. В желудке заурчало. Он потратил полдня, слоняясь по крошечному участку у площади.

Так Ян вступил на территорию Господа, обитающего в проходных дворах.

Вечером того же дня — лень было снова готовить — он отправился на ужин и пиво, выбрав для этой цели прокуренное заведение близ дома Воробьева. Папа говаривал, все, что ищешь, есть в чешской господе. Завсегдатаи оказались словоохотливы. На пятом бокале «Козла» и энной рюмке мятного ликера Ян вставил в беседу фамилию старшины. Повисла пауза. Мужчины переглянулись.

— Ну, был здесь такой… — исподволь буркнул бородач в кепке. — Наворотил делов… а ты-то его откуда знаешь?

— Ты не из органов ли? — сощурился другой бородач.

— А похож? — Ян придурковато улыбнулся.

— Кажись, не похож, но тут уже который месяц ошиваются товарищи и все про Воробьева вопросы задают.

Врать мировым собутыльникам было стыдно, но Ян вызвал в памяти образ майора Лукаша.

— Этот русский с моим папкой в шахматы играл. Но папа его отшил: каким-то он стал чудным… а дальше вы в курсе… — Ян приставил к виску указательный палец.

— Не знаю насчет шахмат, — сказал бородач в кепке, — но с огнем парень точно играл.

— Обновите! — крикнул Ян официантке и повернулся к собеседнику.

— С огнем?

— Он зациклился на религии. Но не на обычной… гуситы, католики… его тянуло к Старым Богам.

— Сдвиг? Как в СССР?

— Вместе на вечные века. — Бородач махнул рюмку. — И не часом дольше.

— Следи за языком, Перухта, — посоветовала официантка, ставя на стол кружки.

— Все свои! — буркнул бородач.

— И что Сдвиг? — напомнил Ян.

— Сдвиг… Старый Бог в утробе Старого Города… Он пил здесь до закрытия, этот русский, и, наклюкавшись, твердил о каком-то представлении… о людях в масках… разная чушь… — Перухта икнул. — Советские братья искоренили звездный рак. Сейчас не семнадцатый год. Максимум, кого можно встретить, — амфибию, плескающуюся в Подскали.

— Если пить каждый день, — сказал Ян, — и Ктулху встретишь на Вацлавской площади.

Собутыльники рассмеялись.

Икая — заразился от Перухты, — Ян выбрался из господы. Ноги заплетались. Но эти же самые ноги понесли Яна в противоположную от трамвайной остановки сторону.

— Один раз… ик… разочек, и спать.

Его поманила Железная улица. Смутное знание, рожденное алкогольными парами и полной луной, висящей над черепичными лугами крыш. Утром он не мог объяснить себе, зачем сунулся к зарешеченной двери, которую проверял ранее и которая была заперта. Словно девушка, недоступная на первом свидании, но сговорчивая ко второму, решетка подалась. Очарованный Ян вошел в проходной двор. С рубчатого потолка сочилась, скапливаясь в эмалированном тазу, вода. Горела в проволочном «наморднике» лампочка, вокруг нее вилась мошкара. Преломленная тень Яна поползла по шелушащейся стене. Он весь сжался, когда из полутьмы кто-то вынырнул навстречу.

Господь безумного Воробьева!

Нет, обыкновенная девушка в польских техассках «Одра» и короткой кожаной курточке. Копна рыжих волос падала на лицо. Девушка прошла мимо, сунув руки в карманы куртки и не удостоив Яна вниманием. Он проводил взглядом ее стройную фигуру и показал в спину язык.

«Шляются тут всякие…»

Наградой за проделанный крюк стал живописный садик, обнаруженный в конце коридора, оазис, царство плюща и тишины.

Так Ян погрузился в изучение Терра Инкогнита, в то, что между улицами.

Очень скоро выяснилось: топографические карты говорят о Старом Городе не больше, чем первые зарисовки американского побережья говорили о целом континенте.

Прага кишела потайными проходами. В них резвилась детвора, ругались соседи, рыскали пауки, коты охотились на жирных крыс. Это были шикарные барочные пассажи, помнящие Тихо Браге, и облезлые клаустрофобические кишечники, навевающие мысли о грабежах и поножовщине. В одних господствовала жизнь: кадки с цветами, велосипеды, акации, гипсовые статуэтки на подоконниках. Иные казались катакомбами, штольнями, запломбированными колодцами. В них заправляли мокрицы и слизни, крапива и остролист, патина времени лакировала стены и вещи, забытые в закутках. Здесь смердело мочой или чем похуже. Ян вчитывался в узоры морщин, как в письмена; втянув в плечи голову, проходил под трухлявыми балками, предотвращающими обрушение коридора. А оказавшись снаружи, среди людей, он спешил снова юркнуть в проходной двор.

Старый Город заметил Яна, признал его своим и доверил сокровенные тайны. Он поведал исследователю, что гуляки используют неоренессансный дом «У Верблюда» как короткую дорогу в ночной кабак «Барберин». Что со Сцепной легко попасть на Лиловую, прямо к месту преступления, и что десятилетиями опущенные, проржавелые и исчерканные нецензурщиной роллеты иногда поддаются настойчивости. Между Целетной и Овощным рынком, между Долгим проспектом и Мясной, между Малой площадью и Михальской — всюду были проходы.

Цель многочасовых вылазок подернул туман. Надпоручик Лукаш… старшина Воробьев… Гораздо больше Яна интересовало, куда выведет очередной коридор, чем порадует за очередным поворотом. Путешествия пленяли. Магическими артефактами оборачивались отбойные камни, покрышки, костыли деревянной опалубки, допотопные холодильники и прочие попадающиеся в проходах чудеса. А однажды с Билковой Ян попал к реке — невозможный прыжок, учитывая, что между Билковой и набережной Дворжака абсолютно точно существовала улица У Милосердных. Провернуть фокус дважды не удалось: коридор исчез, словно его замуровали. И Ян воспринял это как добродушную шутку, как подмигивание Старого Города.

Стартовал учебный год, но Ян редко навещал лектории. А если и навещал, то в основном, чтобы подремать, уткнувшись лбом в парту. Во сне было все то же: застекленные аркады и кротовьи норы, мусорные баки, почтовые ящики, жилы водосточных труб — изнанка города. Он даже вырубился в разгар семейного ужина — при том, что не гостил у родителей с августа. Папа обиделся, а мама сказала: «Ты пугаешь меня, сынок».

Примерно тогда извивы коридоров и коридорчиков стали пугать самого Яна.

Все началось в проходном дворе, который уже на другой день он не сумел бы отыскать. По правую руку тянулись карликовые, погруженные в тротуар домишки с гнилыми рамами и такими пыльными стеклами, что они напрочь лишились прозрачности. Ян мог бы прочистить развалюхи-дымоходы, не вставая на цыпочки. Уродливый брат-близнец градчанской Золотой улочки смердел блевотой. Ян не удивился бы, если бы ему навстречу вышла полуголая Росина из Майринковского «Голема» или щелкающий костями скелет.

Слева возвышалась грязная стена, увитая плющом и залепленная выцветшими плакатами: сощурившийся Ленин, советская актриса Галина Печорская в фильме «Яддит-Го, прощай». Внимание Яна приковала пожелтевшая афиша, изображающая дикаря в набедренной повязке со свирепым, выбеленным лицом. Дикарь скалил заточенные