Читать книгу - "РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский"

пояс. Стенки каменные, пол песчаный. А справа окопчик кончается обрывом. Невысокий обрыв. Три метра камня, а там песок. Даже если оступиться — не разобьёшься. Сесть в окоп как следует нельзя, но удобно облокотиться или присесть можно. Весь подъём как на ладони, все пятьсот метров. Стреляй — не хочу, правда, дробовик на столько не стреляет. И главное — у края подъёма сидишь, пулемётчику почти не мешаешь.

Приволок к окопчику два хороших камня, к ним приставил набок щит, бруствер получился. Сходил наверх к пулемёту, взял ящик картечи нераспакованный. Шестьсот штук. Ему такого ящика на три месяца войны хватало. Взял запасную бутылку воды. Хотя при такой отличной погоде он и свою ещё не открывал. Дождик идёт, не жарко. Поставил коробку с патронами за щитом. Это от нечего делать. У него в разгрузке двести штук. Поэтому коробку раскрывать не стал.

А на верху, на камнях, тоже готовятся, радиомолчание не соблюдают. Ну, не сколопендр бояться же, в самом деле, не саранчи. Болтают казаки, взводный не запрещает. Настроение не очень боевое, несерьёзное. Шутят.

Аким слушал переговоры. Сам он почти никогда не встревал в общие разговоры, а вот послушать балагуров любил. Кто-то спросил, засчитают ли им это за боевой поход или за дежурство на кордоне. Кто-то другой едко пошутил. Все засмеялись. Аким тоже усмехнулся шутке. Но сам подумал, что было бы неплохо, если бы руководство в полку посчитало это дело хотя бы за боевое дежурство.

Не пришлось бы на кордоны идти лишний раз, Настя была бы рада.

Достал сигарету. Когда всё готово, то и курить как-то интереснее.

А хорошо, что копать ничего не нужно. Авось, червяки пустынные стрелять не будут, и миномётов у них нет. Хватит ему и щели в камне. И бруствера из щита. Но сидеть просто так он не привык.

Полез в ранец, достал гранаты. Дурь, конечно, но так положено. Всё должно быть под рукой. Взял — бросил. Чтобы не копаться, не искать, когда понадобиться. Так учили его. Так привык. Так ему спокойнее. Разложил их для порядка. Ещё подумал, не поставить ли мины в начале подъёма, да побоялся, что казаки засмеют. А у самого две ППМНД, в ранце лежали. Всегда лежали. Пластуну без мин никак.

Ну, вроде как, всё. Он обернулся, глянул на пулемётчиков. Заняты делом, копаются в своём агрегате. Пулемёт — оружие сложное. Одна камера-прицел чего стоит.

Поглядел на Вешкина, тот сидит на камнях, винтовка промеж ног, курит. Беспечный. Ни о чём, вроде, не волнуется. Огневую точку себе не подготовил. Нет, не нравился уряднику Саблину казак Вешкин. Такое впечатление, что всё это его и не касается. Случайно он здесь, и сам не понимает, что тут делает. Беспечный!

Аким и раньше таких людей не любил, но сказать им ничего не мог, не по рангу было, а теперь-то он при звании…

Саблин уже хотел ему выразить, так сказать, пару слов…

И вдруг он видит, как лицо Вешкина меняется. Только что курил да поплёвывал, и вмиг насторожился. Сигаретку бросил. Смотрит он на юг, вдаль, брови хмурит, словно присматривается. И вдруг… хлоп. Захлопнул забрало и встал в рост, через панораму смотрит теперь, туда же, на юг. Камеры на шлеме подальше видят и получше. Акиму интересно стало, чего Вешкин всполошился, он и сам поворачивает голову, сам смотрит в ту же сторону, что и подчинённый. Смотрит-смотрит и понять не может, что это там такое. Тоже щурится, как и Вешкин. То ли пелена дождя там такая тёмная, то ли пыльная буря поднялась. А откуда пыль в мокрой степи? И кажется, что эта пелена, или что это там, сюда, к нему, идёт.

Смотрел он, смотрел, пока не услышал в коммутаторе:

— Браты, что это там? Снайпер, глянь! Никак, дождь такой идёт? — говорил Вешкин. — Или буря? Не разгляжу никак.

Разговоры казаков разом стихли. Все, кто был на камнях, стали внимательно смотреть на юг.

— Это не буря, — сказал Саша Каштенков, у него на пулемёте оптика лучше чем у снайпера, — это саранча летит. Кажется.

И тут на плечо Саблина, совсем рядом с открытым забралом, со шлепком падает здоровенная, с мизинец, чёрная оса-наездница, одна из самых опасных тварей в пустыне. Такая оса взрослого мужчину одним укусом вводит в кому, шансы выйти из которой весьма невелики, а если не успеть с медицинской помощью, то и вовсе призрачны. Аким судорожно, с непривычной для себя нервностью, смахивает эту чёрную заразу с плеча. Он понимает, что наплечник или кирасу осе не прокусить, даже и пыльника не прокусить, но уж очень мерзкая и страшная на вид эта зверюга.

Едва он смахнул осу, как прямо в лицо ему врезается, и опять со шлепком, огромная саранча. Она, шелестя крыльями, падет вниз, к ботинкам.

— Да что ж такое-то, — он брезгливо морщится и закрывает забрало от греха подальше.

Как хорошо с закрытым забралом. Привычно, как-то по-домашнему вспыхивает панорама. Камеры тут же калибруются, настраиваются сами. Все три: правая, левая «фронталки» и «затылок» готовы к работе. По краям панорамы поплыла информация. Всё как всегда, всё в порядке, все узлы работают, аккумуляторы заряжены и «хладогена» навалом. Последним на панораме появляется, всплывает прицел. Он совмещён с датчиками и дальномером на конце ствола дробовика. Компьютер всегда даёт верный угол, всегда верно покажет цель для стрельбы, через панораму целясь, даже ребёнок не промажет. Только надо привыкнуть поначалу к тому, что картечь не пуля. И жакан по-другому летит. Так к этому Аким привык ещё восемнадцать лет назад. Ещё в учебке приноровился.

Всё, он готов к бою. Только вот… с кем биться, с саранчой?

И тут в наушниках он слышит:

— Так и есть, это саранча летит, — подтверждает слова Сашки Каштенкова снайпер. — Ох, сколько там её. Тучи! Края не видно.

Саблин сам смотрит на юг, и теперь камеры на шлеме доносят до него то, что глазами он бы не рассмотрел. Насколько хватает взгляда, от востока и до запада, от серых туч и до чёрных барханов, весь юг, всё закрывает чёрная пелена. Непроглядная, клубящаяся, плотная. И движущаяся. И вся эта чернота стеной идёт, наваливается на север. Надвигается на него.

Он опять испугался, когда прямо на правую камеру его шлема прилетела саранча:

— Зараза, — Саблин смахивает её рукой со шлема, морщась от вида её отвратного брюха во всю панораму.

Но как только он её смахнул, тут же и на эту же камеру садится новая саранча. Он снова смахивает