Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

её получили — всю, без единого исключения. От Хайлара на западе до Хунчуня на востоке, от Айгуна на севере до Шаньхайгуаньского прохода на юге. Три провинции — Хэйлунцзян, Гирин, Фэнтянь. Триста семьдесят шесть тысяч квадратных вёрст. Население на момент начала кампании — около десяти миллионов, по большей части ханьцы, пришедшие сюда при последних маньчжурских правителях. И Куропаткин, и я понимали, что главное в этой войне — не взять Пекин, а удержать Маньчжурию. Взятие Пекина — это слава одной кампании. Удержание Маньчжурии — это судьба империи на сто лет вперёд.

Пока в Пекине Вальдерзее и Гасе торговались с императрицей Цыси, и пока в Тяньцзине толпились немецкие и английские морские пехотинецы, мы делали то, что от нас никто не ждал: рыли. Мы рыли с пятнадцатого сентября. Ещё не была подписана китайская капитуляция, ещё посла нашего в Пекине не вернули из эвакуации, а уже три инженерных бригады работали в устье Ялу. Форт в Тюренчене, с бетонными казематами. Высоты вдоль правого берега Ялу, шесть мелких фортов, замкнутые в один укреплённый район. Нумерация — от первого, у самого устья, до шестого, на повороте реки. Калибры — шестидюймовые в башенных установках, двенадцатидюймовые береговые, поодиночке, в длительной фортификации. Командир — генерал-майор Кондратенко. Тот самый Кондратенко, который в моей прежней реальности оборонял Порт-Артур и погиб от случайного снаряда. Я его перевёл сюда — целым, и желательно надолго.

Второй узел — устье и русло Сунгари в районе впадения её в Амур, у Лахасусу. Тут было сложнее. Сунгари — большая, широкая, тут больше была ставка на флотилию и канонерские суда. Я лично на Адере 5 смотрел все эти позиции в начале октября — летал на по кругу, потом сел прямо на новом полевом аэродроме у Лахасусу. Тогда это было ещё корявое, грязное село; сейчас, через год, там уже стоит русская крепость с гарнизоном в три тысячи штыков, плюс речная флотилия — шесть канонерок.

Третий узел — Большой Хинган. Этот хребет был нашим главным козырем на западе. Гряда до тысячи восьмисот метров высотой, крутые склоны, мало проходов. Мы оседлали эти проходы — три главных и четыре второстепенных. Оседлали батареями, скрытыми в скале, с подведённой узкоколейкой.

Четвёртый — линия Фэнхуанчэн—южный Мукден. Это наш южный пояс. Форты у Фэнхуанчэна перекрывают сухопутную дорогу с Кореи — на случай, если японцы всё-таки соберутся высадиться там и пойти на нас по суше. Проходы к югу от Мукдена закрыты заставами и небольшими крепостями. Каждые двадцать вёрст — телеграф, пушки и пулемётный взвод. Не бог весть какие силы по отдельности, но в совокупности — стенка, через которую без большой армии и большой крови не перейдёшь.

И ещё — это уже моя личная фишка, если позволите такое слово, — я приказал строить аэродромы. Не один, не два, а шесть. Рассеянных по всей Маньчжурии: при каждом крупном форте. И не просто площадки — а укрытые ангары с земляной обваловкой, склады горючего в подземных цистернах, мастерские, спальни для пилотов. Это было дорого. На бюджетом комитете в Сенате Витте чуть не получил инфаркт, когда я в первый раз огласил смету.

Пока в Пекине шли переговоры — а они шли долго, неспешно, в духе китайской традиции, и Цыси, тонкая старуха с железной волей, торговалась за каждый ляан и каждый уезд, — мы у себя в Маньчжурии успели сделать ещё одно дело, без которого вся военная победа стоила бы немного. Мы начали выселение.

Я не люблю это слово. Оно мрачное, бюрократическое. Но другого нет. Десять миллионов ханьцев, пришедших сюда за два предыдущих века, — слишком много, чтобы их «русифицировать»; недостаточно, чтобы их не замечать.

Это не была идиллия. По сводкам Куропаткина за сентябрь—ноябрь девятисотого из Маньчжурии вышло около шестисот тысяч человек, переселённых принудительно, четыре с половиной миллиона — добровольно. Пять тысяч расстреляно или повешено по решениям военно-полевых судов: грабители, насильники, поджигатели, убийцы наших солдат и инженеров на КВЖД. Крови было много. Я об этом помню. Я об этом знаю.

И на освободившиеся земли мы посадили русских.

Манифест от двадцать пятого октября девятисотого года, подписанный — после долгих, отдельных, нервных уговоров — Николаем, объявлял Маньчжурию территорией особого статуса, открытой для внутренней колонизации. Тем, кто переселяется в Маньчжурию, в Забайкалье или на Дальний Восток на постоянное жительство, государство предоставляло: шестьдесят десятин пахотной земли на главу семьи, плюс по десять десятин на каждую душу мужского пола в семье. Двадцать лет — освобождение от подушной подати, от поземельного налога и от рекрутской повинности (но не от добровольной службы и не от мобилизации в случае войны). Бесплатный проезд от места выхода до места поселения по железной дороге, плюс продовольствие в дороге. Подъёмные — сто рублей серебром на семью, плюс беспроцентный заём в Крестьянском поземельном банке до пятисот рублей, на десять лет, на постройку дома и обзаведение скотом. Бесплатный лес по таксе — два кубических сажня на семью. Освобождение от выкупных платежей за земли в местах выхода. Кооперативные семенные ссуды.

Казакам — дополнительно: сто двадцать десятин на двор, плюс пенсион выслуги за охрану границы. Старообрядцам — тоже особо: гарантия свободы исповедания и свобода от полицейского надзора, что для них значило больше любой десятины.

И они поехали. Боже мой, как они поехали. Я смотрел из окна вагона — стоя на Чите-станции в сентябре девятьсот первого, — на эшелон, идущий мимо. Сорок два товарных вагона, в каждом — по две семьи с детьми, узлами, коровами, козами. Бабы у окошек крестились на встречные церкви. Мужики курили в тамбурах. Дети таращились на меня — на «графа», стоящего на платформе в шинели с серебряными пуговицами. По сводкам Министерства земледелия за два года переехало два миллиона триста тысяч человек. По моим прикидкам — все три миллиона, считая с обозом и беспаспортными. И поток не иссякал.

Это и была наша главная победа — хотя бы немного разгрузить центральную Россию. Больше не будет того голодного крестьянского мужика, у которого нет своей земли, нет надежды, нет завтрашнего дня. Будет другой мужик — тот, у которого шестьдесят десятин в Маньчжурии, ружьё на стене, сын в гимназии в Харбине и Образ Николая Чудотворца в красном углу. И этот мужик не пойдёт в Питер рушить дворцы.

Я в это верил тогда. Я в это верю сейчас.

* * *

— На курсе! Прямо пятьсот, открываем бомболюк?

Голос Рудова вырвал меня из вагона