Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— Хорошо. Я принимаю. — Ящик она поставила на край стола, к стене. — Если вам опять понадобится поставить меня на доску, ставьте. Только скажите мне об этом раньше, чем я спрошу сама.

— Скажу.

Вера придвинула ко мне пустую доску.

— Вы играете, Михаил Викторович?

— Плохо.

— Это я проверю.

В окно со двора постучали. Под окном стоял Сучков, красный, запыхавшийся, с тряпкой в кулаке.

— Михаил Викторович! Савелий пробовать зовёт! — Он перевёл дух. — И ещё велел сказать, чтобы вы японскую бутылку с верстака забрали. Говорит, стоит там и на неё смотрит.

— Какую бутылку? — спросила Вера.

— Вчерашнюю, от Сакаи. — Я достал записку и подал ей. Она прочла, лицо у неё не изменилось, и вернула мне листок.

— Писано вчера. Значит, завтра. Десятое. — Она встала и задвинула стул. — Ночью у аппарата буду я. Борису Ивановичу с одной рукой ночь не высидеть. А сейчас я хочу посмотреть, как пойдёт машина.

С разрешения Бориса Ивановича пробовали на боковом пути: подняли машину до верхней стрелки и спустили обратно. Дальше вниз не пускал стоявший у стрелки вагон, а на главный Белов без нужды её и сам бы не повёл. Пар Гусев поднимал с обеда. Белов встал в будке на своё место у рычагов, но рук к ним не протягивал, перевязанную держал у груди, а на регуляторе стоял Сучков. Я присел у шарнира, а Вера осталась у стены мастерской рядом с Петровым, который пришёл посмотреть на чужую работу и делал вид, что пришёл за ключом.

— Яков, — сказал Белов. — Помалу.

Сучков потянул регулятор. Машина вздохнула, дрогнула и пошла, и тяга у меня перед лицом двинулась ровно, без того частого железного стука, который я слышал в ту ночь сквозь пар. Новый палец блестел в шарнире смазкой. Белов высунулся из окна будки и слушал, наклонив голову к шарниру, пока она поднималась к верхней стрелке, а потом, когда она шла назад, тоже слушал и ни разу ничего не сказал.

— Стоп, — сказал он у мастерской.

Он слез сам, по одной ступеньке, держась здоровой рукой, обошёл её кругом и положил ладонь на тягу.

— Ходит, Михаил Викторович. Не бьёт. Принимайте. — Он помолчал. — Яков ставил. Я только глядел.

Сучков в это время лез с маслёнкой под раму. Сапоги его, торчавшие из-под машины, перестали двигаться и не двинулись, пока Белов не отошёл.

— Принимаю, — сказал я.

Белов вытер ладонь о штаны и посмотрел на стену мастерской, где стоял велосипед.

— Борису Ивановичу доложить надо. Пусть вычеркнет из книги «неисправна».

— Я передам, — сказала Вера. — Я всё равно иду туда.

— Нет уж, Вера Николаевна. Неисправной её записали без меня, я в тот час на ступеньке сидел. Исправной пусть запишут с моих слов.

Он вывел велосипед на дорожку вдоль южной стены, оттолкнулся и поехал, растопырив локти. Проезжая мимо Веры, он покраснел и, не поворачивая головы, сказал:

— Это я не катаюсь, Вера Николаевна. Это я по службе.

— Я вижу, — сказала Вера.

В конце дорожки он остановился, слез, не упав, перевёл велосипед через пути в поводу и пропал за углом станционного дома.

Бутылку я забрал с верстака и отнёс в станционную перевязочную. Овчинников сидел там у окна, резал бинты и скатывал их в тугие валики, а валики уже стояли на полке в два ряда.

— Коньяк, — сказал он, повернув бутылку к свету. — Раненому полстакана перед тем, как я полезу к нему в рану, — первое дело. Мне ни капли: выпивши я режу хуже. От кого?

— От японского капитана. За моё здоровье.

— Ну, за чьё-нибудь да пригодится, — сказал Овчинников и поставил бутылку на полку, между карболкой и бинтами.

Что японцы подходят к Дашичао, штаб знал и без японского капитана, а принеси я туда записку, мне бы сперва объяснили, почему японский капитан пишет поручику о здоровье. Мне Сакаи писал про Каменный. Бутылку его мальчишка донёс до наших ворот, когда машина вторые сутки стояла у всех на виду, а день Сакаи знал вперёд меня: в толстой книжке у меня была неделя, а у него — число. Кто отпустил тормоз на верхнем тупике, я так и не узнал. Вечером Белов вернулся к машине на велосипеде и остался при ней на ночь под парами, Петров по моему слову не тронул гружёную платформу, а Крылов с двумя сел у южной горловины смотреть.

Спал я у себя часа три, не раздеваясь, а перед рассветом вышел на крыльцо станционного дома. Дверь в аппаратную стояла открытой, лампа у Веры была прикручена до огонька, и аппарат молчал. Вера вышла, поставила на перила возле моей руки кружку горячего чая и вернулась к аппарату, ничего не сказав. Двор за путями спал, только у машины Белова светил фонарь и над трубой поднимался ровный дымок, светлый на тёмном небе.

Небо на юге мигнуло. Сначала один раз, низко, над самым гаоляном, будто там, за краем земли, открыли и сразу закрыли топку. Потом мигнуло в другом месте, ещё раз, а скоро мигало уже без перерыва вдоль всего южного края. Звука не было. Вера за моей спиной встала от аппарата и подошла к двери. Кружка у меня в руке остывала, а небо всё мигало, белым и жёлтым, пока до Каменного не докатился гул, тяжёлый, сплошной. В раме аппаратной тонко задребезжало стекло. Под Дашичао били пушки.

Глава 18

С рассвета под Дашичао били пушки, и к полудню гул стал на Каменном привычным, как стук колёс за стеной: его не слышали, пока он не стихал на минуту, а тогда все разом поднимали головы и смотрели на юг. Было десятое июля. По восточной полевой дороге с юга тянулись обозные двуколки с ранеными, за ними китайские арбы с узлами, детьми и курами в плетёных клетках, а навстречу, на юг, пылил обоз со снарядными ящиками, и у переезда всё сбивалось в одну кашу, из которой торчали оглобли. Раненых с двуколок снимали прямо у путей и клали на землю. Мне надо было, чтобы они уехали на север раньше, чем подвезут следующих.

Попутный на север стоял на приёмном с девяти утра: свой паровоз, своя бригада, пять крытых, набитых ранеными из-под Дашичао так, что сидели и в дверях, свесив ноги, а в хвосте одна грузовая платформа. Разрешение Хайчэна на него Борис Иванович получил ещё утром, с отзывом, как теперь полагалось, и отпустить мог хоть сейчас. Только тогда у рампы остались бы лежачие, которых обозы навезли с утра, а следующего поезда