Читать книгу - "Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха"

на мне. — Проходите. Располагайтесь у огня, покормите малых. А ты, Степан, как дух переведешь — подойди. Поговорить надо. Странности твои обсудить.

Я оглянулся. Нина смотрела на меня с робкой надеждой, в них всё еще плескался пережитый страх, но уже зарождалась вера, что теперь всё будет хорошо. Аким таращился на мерцающие угли костра, совершенно забыв про усталость и сбитые ноги. Мартын тяжело сглотнул, всё ещё сжимая немецкий автомат, но его напряженные плечи наконец-то чуть опустились.

Наконец-то мы добрались. Наконец-то эти изломанные войной дети смогут хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. Хотя нет тут безопасных мест, есть только менее опасные.

— Мы пришли, — тихо сказал я, кладя здоровую руку на плечо Мартына. — Выдыхайте. Свои.

Нас накормили уже остывшей мясной похлебкой с картошкой, правда сладковатой, может подмерзлой. Но дали по небольшому куску черного, причем это я о цвете, хлеба. А после отправили досыпать ночь в тесную землянку.

Утром нас подняли на рассвете. Ещё не взошло солнце, только край неба порозовел, когда в землянку ввалился дежурный — коренастый мужик в ватнике, с кривой самокруткой в зубах.

— Подъём! — рявкнул он.

Мы сонные вывалились в холодное утро.

В лагере кипела жизнь.

Партизаны поглядывали на нас с настороженным любопытством. Для них мы были чужаками, внезапно свалившимися на голову, и каждый молча прикидывал: свои или ряженые? Помощь от нас будет или это очередная обуза? Одни смотрели на нас с тяжелой жалостью, другие — с нескрываемым, злым раздражением.

И их можно было понять: в весеннем лесу каждая крошка на счету, самим жрать нечего, а тут придется кормить еще пять лишних ртов. Дети от этих колючих взглядов совсем сникли, чувствовали себя не в своей тарелке и пугливо жались друг к другу.

Суровый прагматизм. Бойца и добытчика еды кормить важно. А дети? Что тот же Аким может сделать для отряда? Или Нина? Мартын уже почти боец. Тут были парни немногим старше его. Ну а я… как-то не случилось еще поговорить с командиром, о «моих странностях».

Я пробежался взглядом по стоянке, выискивая Лизу. Нашлась она быстро: сидела с насупленным, колючим видом и нервно возилась с затвором трофейной винтовки. Рядом вился Тимоха-Смугляк — скалил зубы, энергично размахивал руками и что-то безостановочно тараторил, явно пытаясь произвести впечатление.

Лиза, словно почувствовав мой взгляд, вскинула голову. Тут же отложила оружие в сторону, резко поднялась и решительно зашагала ко мне.

— Фух… С вами всё в порядке? — тихо выдохнула она, подходя вплотную.

— Да что с нами станется, — бодро усмехнулся я.

Лиза нервно дернула плечом и бросила мрачный взгляд в сторону костров. Она физически ощущала, как ее ощупывают десятки тяжелых, изголодавшихся по женскому вниманию мужицких глаз. От этого липкого, сального внимания ей было мерзко. Как мне показалось.

Она инстинктивно сжалась, сгорбилась, пытаясь казаться меньше и незаметнее. Женщин в отряде было наперечет. Я пока заметил только двоих. Одна — широкая в кости рябая девка, вернее, уже крепкая баба лет тридцати — суетилась у здоровенного закопченного казана. А вторая была настолько худой и бойкой, что я поначалу даже за девчонку ее не принял, думал паренек: коротко стриженная, в мешковатой мужской форме, измазанной не отстиравшейся чужой кровью. Она деловито меняла повязку на руке нашего раненого Осипа у землянки, служившей здесь санчастью.

Вскоре показался Белый, он вынырнул из-за деревьев, сразу выцепил меня взглядом и решительно направился ко мне:

— Идем. Переговорим с тобой с глазу на глаз, — коротко бросил он, кивнув в сторону командирского укрытия.

Внутри было тесно, сыро и по-спартански скудно. Голые земляные стены, скрипучие нары из жердей, наспех забросанные пожелтевшим лапником. В углу сколоченный из снарядных ящиков стол, заваленный картами. Воздух был густым: пахло прелой землей, махоркой и потом.

Белый указал мне на чурбак, заменявший стул, а сам тяжело опустился напротив. Долго молчал. Изучал. Взгляд у командира был тяжелый, прицельный, как ствол снайперской винтовки — словно испытывал на излом: выдержу или отведу глаза. Я не отвел. Продолжал смотреть в упор.

— Знаешь, хлопец, — нарушил он, наконец, тишину глухим голосом. — Я всегда смотрю в глаза новичкам. Глаза человека врать не умеют.

— И что же вы, командир, увидели в моих? — ровно спросил я.

— А в твоих глазах, — Белый задумчиво потер подбородок, — я вижу мужика. Не пацана сопливого, а именно матерого мужика. Серьезный ты. И делом уже всё доказал — я же наблюдал, как ты там, на поле боя себя вел. Действовал хладнокровно, умело, без страха и паники. А еще… — он прищурился. — Вот странность. Смотрю я на тебя и будто вижу своего сослуживца. Будто мы с тобой в одном окопе грязь месили. Я такие взгляды насмотревшихся на смерть не забываю. Война, конечно, заставляет пацанов взрослеть быстрее положенного, но ты… Сам не пойму, что за странная чуйка.

Я промолчал. А что тут ответишь? Белый зрил в самый корень. Я действительно видел войну, о которой этот бывалый партизан даже не помышлял, войну, которая в его времени еще не произошла. Мужик оказался проницательным, тертым калачом. Врать ему не хотелось — такую фальшь он раскусил бы на раз-два.

— Ладно, выдыхай, хлопец, — Белый вдруг хлопнул ладонью по колену. — Ты кровью доказал достаточно, чтобы я снял с тебя подозрения. Но вот… ребята твои…

— За моих тоже могу поручиться. Можете не сомневаться, — жестко перебил я. — Они просто дети. Напуганные сироты, чудом вырвавшиеся из концлагеря.

Белый недоверчиво усмехнулся:

— Может, они и сироты… Только на шибко напуганных вы не походите. Ладно. Пошли наружу.

Мы выбрались из прокуренной полутьмы землянки на свежий воздух.

— Стройтесь, новобранцы! — гаркнул Белый на всю поляну.

Мы торопливо сбились в неровную шеренгу посреди лагеря: я, Мартын, Лиза, Нина и Аким.

Партизаны, заслышав голос командира, побросали свои дела и плотным кольцом столпились у нас за спинами. В толпе повисло напряженное молчание, изредка прорезаемое тихими, цепкими шепотками, которые доносились до моего слуха.

— Опять нахлебников кормить…

— Девка-то вон какая справная, только в лесу с того какой толк?

— А малец зачем? Одна морока с ним.

Слово «обуза» не было произнесено вслух, но оно отчетливо читалось в каждом колючем, настороженном взгляде. Я сжал челюсти. Ну, ничего. Дайте только срок, мы вам покажем, какой от нас прок.

Белый окинул нашу нестройную шеренгу долгим, цепким взглядом. К Лизе он обратился первой:

— Как ты, Лизавета, из винтовки бьешь, мы уже видели. Метко бьешь, хладнокровно. Видно, что обученная. Пойдешь в разведку и снайпером. Но кроме боевых выходов, возьмешь на себя стрелковую подготовку.