Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

ещё откуда — выдвинулось второе подкрепление, посерьёзнее. Вышло не туда, где нас уже не было, а наперехват — просчитали наш отход, суки, и встали на пути, возле проселочной дороги, через которую шел путь к предгорью.

На дорогу мы вывалились плохо, под шквальный огонь засевших и сверху, и снизу, в канавах, немцев. Передние наши попадали сразу, скошенные пулемётом и кинжальным огнём из кювета. Мы залегли, вжались в землю, и пули шли над нами сплошным потоком, не давая поднять головы.

— Пулемёт! Пулемёт сверху бьёт! — орал кто-то. — Не подняться!

Этот пулемёт на пригорке был главной бедой. Пока он бил с высоты, во фланг, мы были прижаты намертво, и каждая секунда стоила нам людей.

Я перекатился за кочку, что давала хоть какое-то укрытие, вскинул снайперку, поймал в оптику пригорок. Двое — пулемётчик и второй номер, подающий ленту. Пулемётчик бил длинными, я видел его в окуляр — прижавшегося к прикладу, дёргающегося в такт отдаче. Поймал, выждал, повёл, нажал. Пулемётчик ткнулся в свой пулемёт и сполз. Второй номер на миг растерялся, дёрнулся было к пулемёту, перехватить, и я снял его вторым выстрелом, прежде чем он лёг за гашетку. Пулемёт на пригорке замолчал.

— Готов пулемёт! Поднимайся, бей! — заорал Пантелеев, и, освободившись от фланкирующего огня, мы поднялись и ударили по засевшим у дороги уже всерьёз.

Перехват обошелся нам дорого — в дополнение к погибшим в первые секунды добавилось трое отрядных. Дальше, поднимаясь в атаку, я увидел, как из канавы выбрался Жердяй, рванулся вперед, попал под очередь из кювета, и его сложило, переломило пополам, как ту жердь, от которой пошло его прозвище. Он упал и не встал, и это царапнуло — так и не успели стать по-настоящему своими.

Засевших у дороги немцев мы добили — поднявшись, навалившись, выбив из кювета гранатами. По освободившейся дороге ломанулись к горам и услышали с той же стороны подкрепление. Тяжёлый, лязгающий звук, который ни с чем не спутаешь.

— Броня! — крикнул кто-то. — Броневик идёт!

Из-за поворота просёлка выполз классический полугусеничный, полуколесный транспортер с пулеметом. «Ганомаг». За ним, обтекая по сторонам, шли три мотоцикла с колясками и пулеметами.

Против брони у нас не было ничего. Полугусеничник пёр на нас, поводя пулемётом, пулемёт бил длинными, а мотоциклы расходились по флангам.

— В горы! Уходим в горы, броня туда не пойдёт! — заорал я, перекрывая грохот. — Не залегать! Залегли — раздавит! Бегом, не стоять!!!

Это был единственный шанс — не принимать бой с бронёй на открытом пространстве, где она нас передавит и перестреляет, а рвать в предгорье, в холмы, в камни, куда полугусеничнику не залезть. Останавливаться было нельзя ни на секунду — кто залегал, того доставал пулемёт броневика или мотоциклисты. Только бежать, только вперёд, к спасительным склонам.

Мы бежали, броневик бил нам вслед, мотоциклы наседали с флангов, паля из пулемётов и автоматов, а мы огрызались на бегу, разворачиваясь, давая очереди, отгоняя мотоциклистов. Один мотоцикл завалили — Гурьев с кем-то из партизан срезали седока и пулемётчика, мотоцикл клюнул носом, перевернулся. Но броневик пёр, пули бессильно чиркали по щиткам, а пулемёт его собирал свою страшную жатву.

Пантелеев засел за камнем и пытался бить по смотровым щелям броневика, мотоциклистам и вообще занимался самым не командирским делом на свете — прикрывал отход, как когда-то прикрыли его святой мужик Бережной и рано постаревший капитан Кравченко. Я кричал ему — уходи, лейтенант, уходи, не геройствуй, но он то ли не слышал в грохоте, то ли отдал себе последний приказ. Полугусеничник довернул пулемёт, прошёлся по его укрытию длинной очередью, и Пантелеев замолчал.

Мы были уже почти у склонов, почти ушли, когда чья-то автоматная очередь с дороги прошлась по кустам и камням, и бежавший рядом Колька вскрикнул и покатился по земле. Я подскочил — нога. Выше колена, в мясо, и между пальцев пацана сочилось. Не артерия.

— Командир… нога… брось…

Я на долю секунды прикрыл глаза. Нельзя его тащить — немцы всерьез за нас взялись, неизвестно, сколько придется бежать, и из-за Кольки мы замедлимся. Вся группа полечь может.

— Хер с ним, — с этим древним заклинанием я опустился над Колькой, снимая с него ремень. — Гурьев! Помогай!

Мы перетянули ногу, подхватили ногу и устремились за успевшим уйти отрядом. Как ни странно, догоняли — Гурьев здоровый, я — выносливый, а Колька — худющий. Он стонал, висел на нас, пытался помогать здоровой ногой, пока раненая волочилась, а мы тащили, пока за спиной бессильно ревел броневик, а над головами свистели пули.

Дотащили — через предгорье, в горы, под прикрытие крутых склонов, камней и «зеленки». Немцы за нами не полезли, и правильно сделали — здесь уже наша территория, и врагу придется крепко умыться кровью.

Не хуже нас этой ночью.

К базе мы добрались на вторые сутки — измотанные, израненные, потерявшие половину того задора, с каким уходили на дело. Кольку дотащили по очереди, соорудив из жердей и плащ-палаток волокушу, когда погоня отстало и стало можно. Рана была плохая, но не смертельная — пуля прошла мякоть бедра навылет, не задев кость, и фельдшерица, осмотрев, сказала, что выходит, если не загноится.

Повезло.

Пересчитав нас, Назаров помрачнел. Одиннадцать его старых подчиненных не вернулось, среди них — Жердяй и Пантелеев. Последний — чуть ли не единственный командир, если не считать самого Назарова.

— Эшелон в хлам, дорогу разнесло качественно, — устало докладывал я ему на правах старшего по званию. — Надолго закрыта, там пока старый состав утащишь — уже с пару недель пройдет. Задача выполнена, товарищ майор.

Назаров попросил доложить подробно, и я рассказал — о подрыве, серии боев, потерях и Пантелееве.

— Прикрывал отход, значит, — вздохнул майор, устало потерев лицо. — Это он мог, — помолчал, глядя вглубь себя. — Лучший мой командир был. И не потому, что единственный. Он людей понимал. Думать умел. Отряд на нем держался не меньше, чем на мне. Кем заменить? Некем.

Я молчал — а что тут скажешь? Назаров потерял правую руку — того, кто водил группы на дело, на ком держалась вся боевая работа отряда. Теперь эта тяжесть ложилась на самого Назарова, а он и так был не молод, и так тянул на себе весь отряд. Меня назначит, как пить дать.

— Назначаю тебя своим заместителем, — оправдал Назаров мои ожидания.

Не хочу, но кто-то же должен.