Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

я услышал, как вскрикнули где-то слева — достал кого-то. Бой завязывался злой, плотный. Я выцелил оптикой едва заметный, темный силуэт на чердаке и нажал на спуск. Первая мина тем временем приземлилась за домом, а в небо взлетела следующая. Пулемет немного втянулся в проем — больше пулеметчика не видно — и дал длинную по мне. Я залег за булыжником, слушая как пули выбивают крошку, а впереди бахнула вторая мина. Пулеметчик понял, что меня ему не достать и принялся искать новую цель, а в небо взмыла третья мина.

Минометчик у нас Соловьёв — немолодой, мосластый мужик с длинными руками и спокойным, каким-то отрешённым лицом, какое бывает у людей, привыкших к точной работе под огнём. Жаль, что всего пять мин.

Пулемет заткнулся, я выглянул — крышу разворотило. Тут прилетела четвертая мина, разметав остатки досок и балок.

— Готов пулемёт! — крикнул кто-то. — Подавили!

Путь был открыт. Теперь — наша работа.

— Штурмовая — вперёд! — заорал я, поднимаясь. — За мной! Гурьев, Хасанов, Колька — со мной вплотную! Делай как я, не лезь вперёд, держи спину!

Мы поднялись для броска, партизаны продолжали подавлять врага работой по окнам, Соловьев потратил последнюю мину, и тут слева от меня закричал Кадушка. Я повернулся — он лежал на спине, уже мертвый.

— Вперед! — скомандовал я своим.

— Кадушка!.. — крикнул кто-то из партизан.

Мы бежали на полусогнутых, над головами свистели наши и чужие пули. Мы добежали до стены, я проигнорировал закрытую, успевшую покрыться дырами деревянную дверь и швырнул гранату в ближайшее окно. Едва грохнуло, едва изнутри полыхнуло и брызнуло, плечом вынес хлипкую раму, перевалился внутрь, в дым, ища цель стволом автомата.

Дымно, темно после улицы, воняет сгоревшей взрывчаткой, кисло, едко. Граната сделала своё — двое карателей у окна были мертвы, третий, оглушённый, лежал на полу и тянулся к винтовке. Я прямо в движении добил его одиночным. Слева шевеление — повернулся, дал короткую. Хасанов влетел следом, повел стволом по углам.

— Гурьев, дверь! — встретил я командой новоприбывших. — Колька, спину держи!

Дальше — коридор. Узкий, каменный, с дверями по сторонам. Самое херовое в такой работе место. Я двигался как учили инструктора и война: быстро, прижимаясь к стене, контролируя проёмы, граната — дверь — вход — очередь. Первая дверь: толкнул, кинул гранату, переждал разрыв, влетел — комната, трое, посеченные осколками, добил короткими. Вонь, дым, кровь на стенах, кто-то ещё хрипел в углу — очередь, тихо.

В коридор высунулся каратель с автоматом — Хасанов снял его раньше, чем тот повёл стволом. Из дальней двери ударили по нам — мы залегли, перекатились, Гурьев швырнул гранату в ту дверь — попал. Рвануло, крик, и мы пошли дальше, через дым, через куски мебели и карателей в тесных каменных комнатах. Я работал на автомате, на вбитом намертво рефлексе, и тело само знало, куда шагнуть, где прижаться, когда бросить гранату, когда войти, куда дать очередь.

Граната. Вход. Очередь. Чисто. Следующая.

Кто-то из карателей пытался удрать через заднюю дверь — напоролся на Гурьева, и Гурьев приложил его прикладом так, что хрустнуло. Кто-то заперся в дальней комнате, отстреливался через дверь — Колька подобрался сбоку ползком, всадил очередь в филёнку, дверь смолкла. Пацан работал хорошо, держался за мной, прикрывал, как учили, не лез на рожон, но и не трусил.

Лестница в подвал. Снизу пальнули — я отпрянул, скатил вниз гранату, переждал, и под её разрыв пошёл вниз, в дым, добивая тех, кто там засел. Подвал. Темно. Я засел за ящиками, посветил фонарём — забившиеся в угол двое, руки вверх, орут «не стреляй» на чистом русском, а в форму одеты не нашу. Я ответил двумя короткими.

Стало тихо.

Я стоял в дыму, в подвале сельсовета, мокрый, оглохший, провонявший гарью и кровью, с пустым почти магазином, слушал тишину и чувствовал, как все тело начинает дрожать от перегрузки. Сельсовет был наш. Гарнизон карателей лежал мёртвый в своих каменных комнатах, добитый в тех самых стенах, за которыми думал отсидеться. Чисто сработано. Быстро. Так, как меня учили в той далёкой жизни, и как пригодилось в этой.

Наверху уже хозяйничали — собирали трофеи. Лёва нырнул в подвалы со своим фонарём, и скоро вынырнул довольный.

— Командир! — окликнул он. — Тут склад. Боеприпасы, и — гляди-ка — взрывчатка немецкая, ящик! И детонаторы. Богато живут каратели. Жили.

— Берем, че, — вздохнул я и пошел помогать.

Назаров прошёлся по взятому сельсовету, оглядел нашу работу — чисто выбитый гарнизон, груду трофеев, пленных — и поглядел на меня по-новому.

— Поразительно, лейтенант, — оценил он. — Я думал половину группы положим, а вы его вчетвером и без потерь.

— Повезло, — пожал я плечами. — И каратели не воевали нихера.

— Не воевали, — согласился Майор.

Кадушку мы похоронили в тот же день, немного отойдя от села — так, чтобы не нашли могилу и не надругались над трупом в бессильной злобе. С ним похоронили ещё одного, молодого совсем, Сёмку Жилина, которого тоже достало в перестрелке, у стены, на подходе. Двое. За каменный сельсовет, набитый карателями, мы заплатили двумя — Кадушкой и Сёмкой. Дёшево, сказал бы холодный расчёт. По-людски — всегда дорого, всегда жалко, всегда на больше, чем хотелось бы.

Постояли у могилы. Я вспоминал всех, кто был рядом, а потом лег в землю.

— Земля пухом, мужики, — тихо попрощался я сразу со всеми.

Снова.

— Земля пухом, — повторил Назаров.

— Земля пухом, — подхватили остальные.

А потом мы ушли в горы, к базе.

Глава 24

Взятая в подвале сельсовета взрывчатка не давала покоя многим, но Леве бередила душу больше, чем остальным.

— Командир, — вопрошал он. — Ну что она лежит без дела? Такое богатство — и ВВ, и детонаторы, и шнуры! Лежит, пылится, дело бы серьезное найти.

— Найдём, — обещал я. — Потерпи, сапёр. Такому добру дело само сыщется.

И ведь сыскалось — Назаров, давно присматривавшийся к железной дороге, что шла через дальний край партизанского района, надумал крупное дело. Дорога важная, и немцы по ней возят буквально всю номенклатуру военной и не очень продукции. Каждый эшелон, пущенный под откос — это не пришедшие на фронт танки, не доехавшие солдаты, не выстрелившие снаряды. Большое дело, настоящее, совсем не возня вокруг комендатур, горных проселков и сельсоветов.