Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

враг. Видно, такая моя доля — быть не как все, и оттого вечно под прицелом у тех, чья работа — подозревать. Да и хрен с ним на самом деле, предъявить мне со всех сторон нечего — просто времени жалко.

Вечером я сидел у общего костра, ел из общего котла, слушал партизанский гомон вокруг — и впервые за много месяцев чувствовал, как с плеч сходит груз. Тот груз, что я нёс с самого падения Севастополя: ответственность за всё и за всех, в одиночку. Теперь над нами был Назаров. Был отряд. Была организация, дисциплина, связь, старшие, на кого можно переложить хоть часть тяжести.

— Прижились, командир? — подсел ко мне Калюжный, прихлёбывая из котелка. — А ничего тут. Сытнее, чем у нас было, и народу много. Гляди, даже миномёт у них есть.

— Какой миномёт? — не понял я.

— Да вон, — Калюжный кивнул в сторону одной из землянок, где под навесом, накрытое брезентом, стояло что-то на сошках. — Немецкий, трофейный. Я подходил, глядел. Только снарядов к нему всего ничего, пяток мин, не больше. Берегут, видать, на особый случай.

Я поглядел туда. И правда — немецкий миномёт. Пяток мин, значит? Немного, но в умелых руках и пяток мин — сила, особенно когда у тебя кроме винтовок ничего тяжелее нет.

— Прижились, Петро, — сказал я. — Поглядим, как оно дальше. Спим пока. Заслужили.

В ту ночь я впервые за безумно долгое время скомандовал общий отбой.

Глава 22

На первое дело в составе отряда мы отправились через три дня — когда раны мои и моих чуть затянулись, когда немного отъелись на скудных отрядных харчах, а Назаров присмотрелся к нам настолько, чтоб доверить боевую работу.

— Пойдёте с группой Пантелеева, — сказал он мне утром. — На дорогу. Засада. Поглядим, на что вы годны в деле, а то болтать-то все горазды. Старший лейтенант Пантелеев командует, его и слушаться. Понял, лейтенант?

— Так точно, товарищ майор, — козырнул я.

Лесная, оборванная, полуголодная, а все же армия.

Лейтенант Пантелеев оказался крепким мужиком лет тридцати с небольшим, из кадровых, как и Назаров, но помоложе и позлее — из тех, кто войну тащит на жилах. Он водил боевые группы отряда на засады и налёты, знал местную дорогу как свои пять пальцев, и было видно, что дело своё знает. Меня он оглядел без особой приязни — ещё один пришлый, доказывай теперь, чего стоишь — но и без вражды. По-деловому.

— Севастополец, значит, — он постучал пальцами по фляге. — Ну, поглядим. Только это, лейтенант: тут тебе не Севастополь и не твоя вольница. Тут мои правила. Скажу бить — бьёшь, скажу уходить — уходишь немедля, без разговоров. Промедлишь — людей погубишь, и моих, и своих. Уговор?

— Уговор, — сказал я.

Пантелеев был прав: на чужой земле, в чужом деле слушай того, кто землю и дело знает. На дело пошли не все мои. Федька валялся в горячке — простыл на сырых ночёвках, кашлял, фельдшерица не пустила, и это если не считать не до конца зажившую руку. Лёву Назаров велел беречь: сапёр, спец, такого на рядовую засаду гонять — всё равно что золотым гвоздём доски сколачивать, найдётся ему работа поважнее. А Калюжный накануне оступился на мокрой осыпи, подвернул ногу, хромал — какой из него засадник? Так что от моей семёрки пошли четверо: я, Колька, Хасанов да Гурьев. Остальные остались на базе — отлёживаться, лечиться, злиться, что без них.

В группе Пантелеева, кроме нас четверых, было человек двенадцать отрядных: Жердяй, Кадушка, Ковров, чернявый Тарас и прочие. Шли к дороге полдня, под дождём. Осень в горах разошлась не на шутку: с утра моросило, потом полилось всерьёз, и мы брели по раскисшим тропам, по чавкающей грязи, мокрые насквозь, втянув головы в плечи. Вода затекала за шиворот, хлюпала в сапогах, оружие приходилось кутать под полы, чтоб не залило. Партизаны шли привычно, не ропща — им такая погода была не в новинку, осень, дело известное. Мы тоже не роптали, но удовольствия было мало.

На полпути Пантелеев объявил привал — переждать самый ливень под скальным навесом, перекусить, дать ногам отдых. Сгрудились под камнем, жевали что было (было откровенно мало), разговаривали. Когда в отряде новички, старожилы просто не могут не помериться удалью.

Начал Ковров, партизан лет 22-х, белобрысый, шустрый и разговорчивый:

— А мы прошлой весной конвой раздолбали — загляденье! Впятером всего были, а положили человек двадцать немчуры и две машины спалили. Я лично гранатой грузовик — бах! — и нету грузовика.

— Был я там, — степенно подтвердил Кадушка, тот самый низкий, обвисший ворчун. — Было дело. Только не двадцать, Ковров, заливаешь. Десяток там был, не больше. И грузовик не ты гранатой, а Семёныч поджёг, из бутылки. Ты рядом стоял.

— Ну полтора десятка, — поторговался Ковров. — А всё одно красиво вышло. И грузовик считай что я — я ж Семёнычу бутылку подал!

Посмеялись. Тогда вступил другой, чернявый, с разбойничьей бородой, — его, как я расслышал, звали Тарас.

— Это что? — махнул он рукой. — Вот мы летом мост стерегли, так трёх мотоциклистов разом сняли, в упор, не пикнули даже…

— Брешешь, Тарас, — беззлобно вставил кто-то. — Двое там было.

— Трое! Один в кювет свалился, ты его не считал, а он был!

И пошло. Каждый норовил ввернуть своё, счёт убитых немцев рос с каждым рассказом, мотоциклисты множились, а грузовики горели всё ярче. Гурьев слушал-слушал, а потом, не утерпев, тоже встрял:

— Это что. Мы давеча комендатуру хлопнули, и в подвале нашли сапера нашего. Он, — улыбнулся. — Драпать просто так не захотел, ящик прихватил, а в нем — взрывчатка. Мы прямо оттуда крюк по пути к лагерю заложили и целый мост снесли.

— Тю-ю, — отмахнулся Ковров. — Нашли чем удивить! У нас этих мостов…

Послушали еще немного «хозяйских» баек, и в этот раз не выдержал Колька:

— А ты, Жирдяй, чего молчишь? Тоже небось роту положил?

— Не Жирдяй, а Жердяй, — вскинулся долговязый, и я увидел, что задело его по-настоящему. — Жердяй, понял? От жерди, что длинный. А не от жира. Жира на мне отродясь не было, гляди, — он хлопнул себя по тощему боку. — А кто Жирдяем дразнит, тому в ухо.

—