Читать книгу - "Змий из 70 III - Сим Симович"

вам проспать лучший кофе в этом городе и еще горячий хлеб.

Девушка замерла. Ее коньячные глаза, еще секунду назад подернутые сонной дымкой, внезапно распахнулись и сфокусировались на лице хирурга. Соня смотрела на него пристально, изучающе, словно пытаясь прочитать сложнейший текст на незнакомом языке.

— Что-то не так? — Ал чуть приподнял бровь, не убирая рук с ее щек.

— Вы… — София неуверенно провела тонкими пальцами по его скуле, очертив линию челюсти. В ее голосе звучало искреннее, глубокое изумление. — Ал, у вас другие глаза.

— Боюсь, цвет радужки хирургическим путем изменить пока невозможно, даже при моем уровне квалификации, — мягко отшутился Змиенко.

— Нет, я не о цвете, — она покачала головой, не отрывая от него взгляда. — Из них ушла тень. Знаете… вы последние полгода смотрели на меня так, словно прощались. Словно пытались запомнить каждую черточку перед расстрелом. В вас была какая-то жуткая, темная обреченность. А сегодня… сегодня вы смотрите на меня так, будто впереди у нас целая вечность. Вы стали другим. Словно тяжелый камень с плеч упал. Что произошло?

Альфонсо смотрел в эти коньячные, бездонные глаза, понимая, насколько безупречно работает интуиция любящей женщины. Она не знала ни о бессмертии Крида, ни об эвтаназии химеры, ни о вольфрамовом стилете. Но она безошибочно считала изменение его биохимии. Переход от жертвенной покорности к холодной, спокойной власти творца собственной судьбы.

— Просто я наконец-то понял, Соня, — голос Ала упал до низкого, вибрирующего шепота. Большие пальцы мужчины ласково поглаживали ее виски. — Я понял, что нам ничего не угрожает. Что этот город, эта квартира, это утро — всё это наше. И никто, слышите, никто не сможет этого у нас отнять. Я об этом позаботился.

Он не лгал. Впервые за долгое время он произносил абсолютную, кристальную правду. Если бог Двадцать восьмого отдела попытается разрушить этот мир, бог перестанет существовать. Всё было предельно просто.

София медленно выдохнула. Тревога, таившаяся на дне ее глаз долгие месяцы, начала таять, вымываемая его спокойной, монолитной уверенностью. Девушка подалась вперед, крепко обняв его за талию и уткнувшись лицом в грудь.

— Как же хорошо, Ал. Как же мне хорошо с вами, — пробормотала она куда-то в расстегнутый ворот его рубашки.

Кофе в турке зашипел, угрожая сбежать на плиту.

Змиенко ловко, не глядя, снял медь с огня, наполнив кухню плотным, густым ароматом жареной арабики. Он пододвинул к Софии табурет, усадив ее за стол.

Завтрак проходил в атмосфере той самой звенящей, почти осязаемой бытовой нежности, которая бывает лишь у людей, прошедших через глубокий кризис и выживших. Ал намазал горячий, ноздреватый мякиш густым слоем сливочного масла, которое тут же начало плавиться, впитываясь в поры хлеба, а сверху щедро положил рубиновое, истекающее сладким сиропом вишневое варенье.

Он протянул ломоть Софии. Девушка откусила кусок, довольно зажмурившись. Капля темного, сладкого сиропа осталась в уголке ее губ, контрастируя с бледной кожей.

Альфонсо отставил свою чашку с кофе. Хирург подался через узкий столик, мягко перехватил ее запястье и, не сказав ни слова, поцеловал ее. Он не стал вытирать каплю пальцем. Он слизал этот сладкий, вишневый след своими губами, углубляя поцелуй, чувствуя вкус хлеба, ягод и ее теплого, учащенного дыхания.

В этом простом, совершенно не кинематографичном жесте, на залитой утренним солнцем тесной кухне хрущевки, было столько первобытной, искренней жажды жизни, что все подвалы «Сектора-П» казались теперь просто дурным сном, который неизбежно растворится в кислоте.

Алфонсо тихо сидел на своей кухне, пил кофе, целовал любимую женщину и улыбался. Он был счастлив. И его счастье было защищено вольфрамом и расчетом.

Операционная номер три Псковской областной клинической больницы была залита безупречным, стерильным, лишенным теней светом западногерманской потолочной лампы «Zeiss». В этом сияющем чертоге кафеля и никеля время текло по своим, особым законам, подчиняясь лишь монотонному, ритмичному дыханию импортного наркозного аппарата и тихому, металлическому лязгу хирургических инструментов.

На столе, укрытый зелеными простынями, лежал грузный мужчина пятидесяти лет — местный партийный функционер средней руки, чья любовь к жирной свинине и крепкому коньяку закономерно завершилась обширным калькулезным холециститом. Случай не был уникальным, но желчный пузырь, спаянный воспалением с печенью и двенадцатиперстной кишкой, требовал ювелирной, изящной работы, чтобы не повредить холедох — общий желчный проток.

Альфонсо стоял за столом, возвышаясь над операционным полем. На нем был надет хрустящий, туго накрахмаленный халат, а лицо скрывала марлевая маска, оставляя открытыми лишь внимательные, холодные фиалковые глаза.

Хирург работал с пугающей, завораживающей легкостью. Это не была та отчаянная, кровавая борьба за выживание, которую он вел на минус шестом ярусе бункера, выжигая током гипертрофированную плоть мутантов. Здесь, на свету, Алфонсо наслаждался процессом. Его длинные, чуткие пальцы, затянутые в тончайший латекс, порхали над вскрытой брюшной полостью с грацией концертного пианиста.

— Зажим Бильрота, — негромко, ровным баритоном произнес врач.

Нина Васильевна, старшая операционная сестра, не тратя ни секунды на поиски, вложила тяжелый стальной инструмент точно в раскрытую ладонь хирурга. Щелкнула кремальера, намертво пережимая кровоточащий сосуд.

— Коагулятор.

Тонкое жало инструмента коснулось тканей. Воздух наполнился характерным, чуть сладковатым запахом паленого белка. Альфонсо методично, миллиметр за миллиметром, отделял воспаленный, раздутый от камней желчный пузырь от ложа печени. Никакой спешки. Только абсолютный, железобетонный контроль над каждым слоем фасций и брюшины.

В изголовье стола, восседая на высоком винтовом табурете, царствовал Игорь Олегович Кац. Анестезиолог любовно, почти интимно поглаживал блестящий никелированный корпус своего немецкого аппарата «Dräger», время от времени бросая орлиные взгляды на прыгающие стрелки манометров.

— Альфонсо Исаевич, — голос Каца прозвучал гулко, нарушая сосредоточенную тишину операционной. В тоне анестезиолога явственно зазвучали саркастичные, одесские нотки. — Я, конечно, понимаю, что советская медицина — лучшая в мире, но если вы продолжите выделять артерию с такой возмутительной скоростью, мне придется урезать дозу фторотана. Пациент рискует проснуться от того, что ему стало слишком скучно.

Под марлевой маской губы Змиенко дрогнули в легкой, сухой усмешке.

— Игорь Олегович, — парировал Змий, не отрывая взгляда от пульсирующей в глубине раны пузырной артерии, — ваша задача — обеспечивать товарищу номенклатурщику глубокий и безмятежный сон, а не комментировать темпоритм моей работы. Боюсь, если он проснется прямо сейчас и увидит ваши усы, инфаркт миокарда нам обеспечен. А я сегодня не планировал вскрывать еще и грудную клетку.

Нина Васильевна тихо, пряча глаза, фыркнула в маску, поспешно отвернувшись к инструментальному столику, чтобы скрыть смешок.

Кац притворно-возмущенно вздохнул, картинно подкрутив пальцем ус.

— Вы