Читать книгу - "Змий из 70 III - Сим Симович"

подключил пучок проводов к разъемам. Щелкнули тумблеры. Разогрелись радиолампы внутри металлического корпуса прибора. На круглых, покрытых зеленоватым люминофором экранах осциллографов запрыгали ломаные, светящиеся линии. Заскрипели самописцы, выплевывая длинную, изрезанную пиками бумажную ленту.

Альфонсо склонился над графиками, и его гениальный, выдрессированный на тысячах сложнейших операций мозг мгновенно расшифровал этот хаос. Увиденное заставило хирурга судорожно сжать челюсти, до болезненного скрежета зубов.

Это не была интеграция. Это была полномасштабная, беспощадная война внутри одной нервной системы. Московские нейрохирурги, действуя с прямолинейной грацией мясников, просто вбили человеческий гиппокамп и лобные доли в животную матрицу, заставив их работать в едином, замкнутом контуре.

Змий видел отчетливые, ритмичные альфа- и бета-волны — неоспоримый маркер высшей нервной деятельности, абстрактного мышления и бодрствующего человеческого сознания. Этот искалеченный мозг пытался анализировать реальность, выстраивать логические цепочки, осознавать себя. Но на него ежесекундно, безжалостным цунами обрушивался колоссальный шквал животных инстинктов.

Обонятельный центр волкодава, в десятки тысяч раз превосходящий человеческий, бомбардировал кору головного мозга мегабайтами невыносимой информации. Человек внутри зверя чувствовал запах собственной гниющей лимфы под титановыми скобами, запах застарелого страха других мутантов за толстыми бетонными стенами, резкий запах хлорамина от халата Ала. Эта непрерывная сенсорная перегрузка буквально сводила человеческий разум с ума, сжигая синапсы электрическим напряжением, на которое они не были рассчитаны.

Внезапно иглы самописцев бешено затрещали. Амплитуда волн в височных долях взлетела до критических отметок.

Память.

Змиенко смотрел на пляшущие зеленые линии и почти физически, кожей ощущал то, что сейчас видел перед своим внутренним взором запертый в клетке ветеран. Фантомные воспоминания прорывались сквозь глухой животный бред, вспыхивая яркими, болезненными сверхновыми.

Алфонсо словно сам видел горящую броню «тридцатьчетверки» на раскаленных полях Курской дуги. Чувствовал едкий запах пороховой гари, смешанный с запахом раскаленной добела стали и сгоревшей плоти. Видел лицо молодой, смеющейся женщины с выбившимися из-под ситцевого платка светлыми волосами — жены, лицо которой медленно таяло в стерильном свете операционных ламп. Ветеран вспоминал пронизывающую боль от метастазов саркомы на больничной койке, которая теперь сменилась еще более страшной, всепоглощающей болью от стальных штифтов, вбитых в чужой, звериный позвоночник.

Волкодав заскулил. Это не был обычный собачий визг. Это был высокий, надтреснутый, вибрирующий звук, полный такого концентрированного, безнадежного человеческого отчаяния, что Алфонсо почувствовал, как в легких заканчивается кислород. Огромное, покрытое грубыми шрамами тело химеры содрогалось в крупной, лихорадочной дрожи. Толстые, черные когти судорожно скребли по песку, оставляя глубокие борозды, словно старый солдат пытался вырыть себе окоп и спрятаться в нем от этого непрекращающегося кошмара.

Альфонсо резко выпрямился и ударил ладонью по выключателю, гася ослепительный, режущий глаза верхний свет. В изоляторе осталось лишь мягкое, приглушенное зеленоватое свечение аппаратуры. Врач знал, что яркий свет многократно усиливает сенсорную пытку химеры.

Затем хирург медленно опустился на колени прямо в грязный песок, пропитанный сукровицей и слюной. Он стянул с правой руки латексную перчатку, небрежно отбросив ее в сторону. Ему был жизненно необходим живой, тактильный контакт. Тепло кожи к телу.

Ал протянул обнаженную ладонь и бережно положил ее на массивную, покрытую жесткой пепельной шерстью голову волкодава, прямо между изуродованными операцией ушами. Кожа животного под шерстью была пугающе горячей, пульсирующей от запредельного артериального давления.

Зверь замер. Скрежет когтей по металлическому полу под песком прекратился. Волкодав медленно, с тяжелым, хрипящим выдохом приподнял огромную голову и доверчиво уперся влажным, растрескавшимся носом в колено хирурга.

Это не было проявлением собачьей преданности. Зверь не искал хозяина, который даст ему команду или бросит кусок мяса. Запертый в волосатом узилище старый танкист искал то единственное, что еще могло связать его с родом человеческим — сострадание. Простое, молчаливое присутствие другого человека в этой инфернальной, холодной темноте.

Змиенко гладил жесткую, слипшуюся от пота шерсть, чувствуя под подушечками пальцев глухую пульсацию вен и выпирающие холодные края вживленных карболитовых пластин. В фиалковых глазах Альфонсо, обычно скрытых за маской отстраненного, безжалостного исследователя, сейчас стояла темная, непроницаемая скорбь. Он гладил не монстра. Он прикасался к брату по несчастью. К еще одному узнику Двадцать восьмого отдела, чья жизнь была превращена в дешевый расходный материал для амбиций куратора.

— Я здесь, командир, — едва слышно, глухим, сорванным шепотом произнес Альфонсо, нарушая монотонное гудение приборов. — Я здесь. Я вижу тебя.

Глаза химеры, цвета старого, остывшего пепла, неотрывно смотрели на Ала. В них читалась бездонная мука, невыносимая тяжесть существования, но теперь к ним примешался крошечный, тусклый проблеск измученной благодарности. Ветеран услышал его. Человек внутри монстра распознал человека сквозь толщу чудовищной биомеханической брони.

Альфонсо сидел на полу изолятора, поглаживая изуродованную голову химеры, и отчетливо, с кристальной ясностью понимал: Виктор Крид перешел последнюю, абсолютную границу. Искалечить тело, лишить свободы, поставить на службу — всё это было в рамках жестокой, но объяснимой логики тоталитарной системы. Но вырвать человеческую душу из милосердного преддверия смерти и вколотить ее в животное ради создания идеального сторожевого пса… Это было актом чистого, беспримесного богохульства.

Гениальный хирург, создатель идеального адамантиевого яда, прямо сейчас, в свете гудящих осциллографов, принял на себя груз еще одной невыносимой ответственности. Он не мог повернуть процесс вспять. Он не мог вернуть этого офицера к нормальной жизни. Но он был обязан обеспечить ему право на смерть.

Хриплый, искаженный статикой голос из динамика настенного интеркома безжалостно разорвал густую, пропитанную скорбью тишину изолятора.

— Альфонсо Исаевич. Первый вызывает. Немедленно.

Змиенко медленно, словно стряхивая с себя тяжелое физическое оцепенение, поднялся с грязного песка. Волкодав проводил его долгим, немигающим взглядом глаз цвета выгоревшего пепла. В этом взгляде не было мольбы остаться. Старый солдат, запертый в теле химеры, понимал законы субординации лучше, чем кто-либо другой в этом проклятом бункере. Зверь тяжело опустил изуродованную голову на скрещенные лапы, приготовившись к новому витку своего бесконечного, персонального ада.

Ал натянул выброшенную ранее латексную перчатку, развернулся и чеканящим шагом вышел за бронированную дверь.

Путь на минус первый ярус прошел в состоянии абсолютной, ледяной концентрации. Врач не замечал ни гула турбин, ни запаха хлорамина в коридорах. Всё его внимание было сфокусировано на одной крошечной, но немыслимо тяжелой точке в пространстве — на внутреннем нагрудном кармане черного хирургического костюма.

Там, скрытый плотной хлопковой тканью, лежал пневматический скальпель-стилет. Сто восемьдесят граммов вороненого карбида вольфрама. Ампула с нестабильным, всепожирающим «Некрозом», способным обратить в черную слизь даже бессмертную плоть Виктора Крида. Оружие терлось о ребра при каждом шаге, напоминая о себе холодной, успокаивающей тяжестью.

Дверь из мореного дуба бесшумно поддалась.

Кабинет куратора встретил Змиенко привычным контрастом: мягкий свет,