Читать книгу - "Змий из 70 III - Сим Симович"

шагом запах формалина и табачного дыма отступал, сменяясь стерильным запахом кварца и мастики. Он поднимался в мир живых, неся в кармане пиджака вольфрамовый стилет, а в голове — кристально чистое, математически выверенное философское оправдание для своего будущего божественного убийства. Диспут был завершен. Змий был готов нажать на спуск.

Предрассветный туман над рекой Великой стоял плотной, непроницаемой стеной, густой и белой, как парное молоко. Воздух был напоен осязаемой, тяжелой сыростью, пахнущей речным илом, водорослями, прелой древесиной и горьковатой хвоей с противоположного берега. Звуки в этой молочной пелене глохли, вязли, превращая мир в крошечный, изолированный островок спокойствия радиусом в несколько метров.

Альфонсо сидел на перевернутом деревянном ящике у самой кромки воды, зажав между коленями длинное, гибкое удилище. На нем был простой брезентовый штормик, на воротнике которого бисерной россыпью оседала холодная утренняя роса.

Справа от него, кутаясь в свой неизменный, пропахший дымом свитер грубой вязки, неподвижным изваянием застыл Яков Сергеевич. Старый таежник смотрел на едва различимый в тумане красный кончик поплавка с тем трансовым, медитативным вниманием, на которое способны только охотники и рыбаки, привыкшие часами сливаться с природой.

У их ног, свернувшись тяжелым серо-песочным калачом прямо на влажной прибрежной осоке, безмятежно спал Бранко Бровкович. Пес даже не пытался прислушиваться к шорохам камыша. Его древние инстинкты молчали, потому что его вожак был спокоен.

Это была не та гнетущая, свинцовая тишина, что царила в бетонных коридорах минус шестого яруса или в морге Леопольда Сергеевича. Это была живая, дышащая, первобытная тишина исцеления.

Яков Сергеевич искоса, не поворачивая головы, из-под густых седых бровей наблюдал за племянником.

Старик помнил зиму. Помнил тот страшный день, когда Альфонсо принес в дом запах формалина, озона и противоестественной смерти. Помнил ссутуленные плечи хирурга, его потемневший, затравленный взгляд и ту ледяную, обреченную покорность, с которой Змий согласился носить ошейник Виктора Крида.

Но сейчас перед таежником сидел совершенно другой человек.

Спина Альфонсо была идеально прямой. Широкие плечи расслаблены. Профиль хирурга, выхваченный из тумана бледным утренним светом, казался высеченным из холодного, спокойного мрамора. В нем не было ни капли внутреннего тремора, ни следа той изматывающей паранойи, которая заставляла его мышцы каменеть при каждом резком звуке.

Змиенко больше не пытался отмыть с себя запах бункера едкими растворителями — в этом отпала необходимость. Смерть больше не была для него клеймом, она стала его личным, прирученным инструментом, скрытым в нагрудном кармане. И старик, чье чутье было острее собачьего, безошибочно считал эту метаморфозу. Жертва исчезла. На берегу реки сидел абсолютный, уверенный в своих силах хищник.

Поплавок Якова Сергеевича внезапно дрогнул, пустил по свинцово-гладкой воде расходящиеся круги и резко ушел на дно.

Старик коротким, выверенным движением кисти сделал подсечку. Леска со свистом разрезала туман, и через мгновение на влажную траву шлепнулся увесистый, серебристый подлещик, туго бьющий хвостом по земле.

Дядя Яша неспешно снял рыбу с крючка, бросил ее в холщовый садок, наполовину погруженный в воду, и вытер скользкие пальцы о брезентовые штаны. Затем он отложил удочку.

Узловатые, покрытые пигментными пятнами пальцы таежника скользнули за пазуху ватника и извлекли на свет плоскую армейскую фляжку из потускневшего алюминия. Старик со скрипом отвинтил крышку. В сыром воздухе мгновенно разлился густой, сшибающий с ног аромат крепкого спирта, настоянного на зверобое, брусничном листе и кедровых орехах.

Яков Сергеевич протянул фляжку племяннику. Никаких слов. Никаких вопросов. В мужской стае, пережившей зиму, пустые разговоры были излишни.

Альфонсо принял теплый, согретый телом старика металл. Он сделал большой, ровный глоток. Обжигающая жидкость огненным комом прокатилась по пищеводу, оседая в желудке тяжелым, приятным теплом, мгновенно разгоняющим утреннюю сырость из крови. Врач выдохнул, утер губы тыльной стороной ладони и вернул фляжку.

Старик сделал глоток сам, крякнул, завинчивая крышку, и посмотрел прямо в фиалковые глаза Ала.

— Зубы больше не скалишь, племяш, — негромко, рокочущим шепотом произнес дядя Яша. Голос его сливался с плеском речной волны. — И мертвечиной от тебя не тянет.

Альфонсо смотрел на темную воду, и на его губах появилась едва заметная, жесткая полуулыбка.

— Я не знаю, что ты там решил в своих подземельях, Ал, и знать не хочу. Меньше знаешь — крепче спишь, — старик спрятал фляжку обратно за пазуху и потянулся за удочкой. — Но я вижу, что петлю с шеи ты снял. Теперь у волка правильный прищур. Прищур вожака, который готов перегрызть глотку за свою стаю.

Змиенко медленно перевел взгляд на дядю. В этом взгляде была абсолютная, кристальная ясность и непоколебимая уверенность хирурга, знающего анатомию своего врага.

— Стаю никто не тронет, Яков Сергеевич, — голос Альфонсо прозвучал низко, бархатисто, с лязгом тяжелого оружейного затвора. — Зима закончилась.

Старик удовлетворенно кивнул, опуская крючок с наживкой обратно в белесую воду. Бранко во сне тяжело вздохнул и перевернулся на спину, подставив мохнатый живот влажному утреннему воздуху. Туман над рекой начал медленно, неохотно редеть, пропуская первые, робкие лучи солнца. Договор был переподписан. На этот раз — не на крови и страхе, а на силе и абсолютном доверии к тому, кто взял на себя право вершить суд.

Знойный июльский полдень навалился на Псков тяжелым, душным прессом. Воздух над раскаленным асфальтом Октябрьского проспекта дрожал маревом, искажая геометрию перестроенных Комитетом зданий. Барометры в квартирах стремительно падали, предвещая неизбежное разрушение этой свинцовой духоты.

Альфонсо стоял у гранитных ступеней областной библиотеки. Врач не прятался в тени лип. Он ждал, подставив лицо предгрозовому ветру, который уже начинал поднимать с тротуаров сухую пыль.

Тяжелые дубовые двери распахнулись, и на крыльцо вышла София. Девушка выглядела утомленной духотой читальных залов: легкое светлое платье из простого хлопка чуть помялось, несколько темных прядей выбились из строгой прически, прилипнув к влажной от испарины шее. Но стоило ее коньячным глазам выхватить из толпы прохожих высокую, затянутую в темный костюм фигуру хирурга, как усталость мгновенно стерлась с ее лица, уступив место мягкому, внутреннему свечению.

Она сбежала по ступеням, на ходу перехватывая сумочку.

— Альфонсо Исаевич, на улице невозможно дышать, — выдохнула Соня, подходя вплотную и привычно, доверчиво касаясь его руки. — Я думала, мы задохнемся среди каталогов.

Алфонсо не успел ответить.

Небо над рекой Великой, еще минуту назад просто серое, внезапно, с пугающей скоростью налилось тяжелым, иссиня-черным цветом свежего синяка. Город накрыла неестественная, тревожная тень. Резкий порыв ветра ударил по кронам тополей, выворачивая листья светлой изнанкой наружу. В воздухе отчетливо, до рези в носоглотке, запахло озоном, электричеством и той первобытной