Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 9 - Данияр Саматович Сугралинов"

Голицын повернулся к залу и коротко поднял ладонь.

— И знаете, что самое глупое? — продолжил я. — Смерть была абсолютно предотвратимая. Если бы она меня растолкала, я бы сам отвез ее в больницу и сразу предпринял бы все меры. Если бы я сам услышал, что ей плохо, она бы сейчас была жива. И мы бы сидели дома с нею и с четырехлетним сынишкой Колькой, в честь деда, и, может, смотрели бы это ваше шоу по телевизору.

Когда я замолчал, все в студии четко услышали, как кто-то всхлипнул.

В заднем ряду вытирала глаза рукавом толстовки девчонка в белых наушниках на шее. Здоровый и бритый мужик через два кресла от нее, уперев локти в колени, опустил голову и смотрел в пол. Муж женщины в зеленом шарфе убрал руку с ее колена и сцепил пальцы перед собой, и по тому, как он это сделал, было видно, что он думает о чем-то своем.

— Пить я начал после, — закончил я. — Когда утром в больнице мне сказали, что у меня нет больше ни невесты, ни сына, и что свадьбу нужно отменить, вот тогда да, тогда я пил. Несколько лет пил, чтобы заглушить боль и чернейшую тоску, чтобы перестать ненавидеть себя за то, что проспал, но все равно ненавидел, чтобы поскорее сдохнуть уже и отправиться к Наташе и Коленьке. И вот за это мне стыдно, и за это я перед вами не оправдываюсь. Стыдно прежде всего перед родителями, которые видели все это и страдали еще больше, потому что потеряли не только невестку и внука, но и единственного сына. Только благодаря их любви, терпению и заботе я… В общем, из этой пропасти меня вытащили родители, мама и отец, Николай Семенович и Вера Андреевна. Если бы не они, я бы, наверное, здесь не сидел, а давно лежал бы рядом с Наташей.

Ведунья Агафья мелко перекрестилась и прижала ладонь к груди. Губы ее дрожали.

Голицын посмотрел на меня, и я впервые за весь эфир увидел на его лице что-то, чего там раньше не было. Что-то вроде сочувствия. Даже у Милославской заблестели от непролитой влаги глаза, но она стойко держалась, чтобы не размазать макияж.

— Поэтому, когда вы обвиняли меня в том, что я, мягко говоря, не очень хороший человек, когда зрители кричали, что я алкаш… вы все были правы. И коллеги, писавшие петицию, и соседи мои тоже. Спорить не с чем, да, я был алкоголиком. Был. И за это готов ответить. А теперь можете кричать дальше.

Никто не крикнул.

В полной тишине девчонка в заднем ряду в белых наушниках на шее вытерла лицо тыльной стороной ладони и полезла в карман за телефоном. Кто-то неловко откашлялся, кто-то вздохнул.

— Держись, Серега! — рявкнул кто-то, и это словно подало сигнал всем остальным.

— Всякое бывает, что вы привязались к человеку?

— Таким сыном можно гордиться!

Когда студия подутихла, Голицын поднял карточку со стола, посмотрел на нее и положил обратно. Таисия вопросительно на него посмотрела, потом кивнула. Похоже, они решили пойти по другому сценарию.

И тогда Голицын повернулся к крайнему креслу. Там, внимательно изучая свои руки, сгорбившись сидел Костян.

— Константин, — сказал Голицын. — Вы выступили с серьезными обвинениями в адрес Сергея Николаевича. Хотите что-нибудь добавить?

Костян, с покрасневшими ушами, не ответил и даже не поднял глаз, продолжая растирать большим пальцем правой руки костяшку указательного. Он же все слышал и был частью того времени — приходил к Сереге с водкой, водил баб, пока его женка Аля думала, что он на работе. Это была никакая не дружба, просто он использовал сломленного человека. И сам это осознавал, очевидно, потому что сказать ему было нечего.

Голицын терпеливо ждал, потому что чувствовал, что тишина работает. Таисия шевельнула карточкой на столе, но промолчала, следуя тактике старшего коллеги.

Костян поднял взгляд, встретился со мной глазами и сразу же отвернулся. Кто-то в зале едва слышно хмыкнул.

— Да че тут скажешь… — наконец буркнул Костян.

— Вот именно! — взревел какой-то мужик. — Ты, гад, пользовался добротой Сереги, водил к нему шлюх тайком от жены, а сейчас сказать тебе нечего? Ка-а-азел!

— Да нет, я… нет, не я… — Костян совсем стушевался. — Это все Серега!

— Ну и что, если даже Серега тоже пользовался! — завопила какая-то женщина недалеко от Алевтины. — Он-то холостой молодой мужик! Ему сам бог велел! Раз уж ни на кого больше смотреть не мог, кроме Наташи своей! А ты, подлец, жене изменял!

— Да! — активно поддержали ее другие женщины.

Ведущие призвали их к тишине, а потом Таисия едко поинтересовалась:

— Скажите, Константин, а вас в детстве не учили, что врать нехорошо? Тем более наговаривать на бывшего, как я теперь понимаю, друга? Тем более прилюдно, на федеральном канале. Вы же все это время использовали его слабость и горе, чтобы на его же деньги гулять с проститутками в его же квартире!

Это было хлестко. Лучше даже я бы не выразился.

Костян опустил голову еще ниже, так что я видел только макушку и покрасневшие уши. Пальцы его снова заелозили, но уже по штанине, туда-сюда. Он несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, словно выброшенная на берег рыба, прежде чем выдавить хоть что-то нечленораздельное.

— Я… я не то… — пробормотал он, не поднимая глаз. — Меня же просили рассказать, как было. Я и рассказал. Ну, как помнил.

— Как помнили? — с еще большим количеством яда уточнила Таисия.

Костян дернулся, будто его толкнули в спину. Он наконец поднял глаза, но не на Таисию и не на меня, а куда-то в пустоту.

— Мне… ну, позвонили. Сказали, гонорар хороший, приедешь, расскажешь про друга, как оно было. Я и… — Он сглотнул и заговорил быстрее, сбивчивее: — Я же не знал, что вот так все будет… Про Наташу я не знал, знал только, что Серега пил, и все, и думал… Я же не знал! Не знал я!

— Не знали про Наташу? — мягко переспросил Голицын. — Вы ведь были, как вы сказали в начале эфира, его ближайшим другом.

В зале зашумели. Лысый, толстый мужик, который давеча ржал и щелкал себя по горлу, заорал:

— В гробу таких друзей я видал!

— Я друг, да… был…