Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 9 - Данияр Саматович Сугралинов"

а вы, если я правильно помню, профессор геронтологии. Так, может, вернемся к геронтологии?

Соколовский побагровел и пошел пятнами. Полуулыбка наконец сползла, и под ней обнаружилось раздражение. Как будто с него сняли маску.

— Вы передергиваете, — обиженно сказал он, и это было новое: раньше он только усмехался.

— Я задал вам три простейших вопроса, — ответил я. — Ни на один вы не ответили. Извините, но тут нечего передергивать, все однозначно. Разве что возникают вопросы к тому, свое ли место вы занимаете.

Я расслышал чей-то отчетливый смешок, а потом кто-то хохотнул, а кто-то в голос рассмеялся:

— Прохвессор кислых щей, я не могу! А-ха-ха-ха!

Соколовский рыбой, выброшенной на берег, разевал рот, после чего откинулся в кресле, положил ногу на ногу и скрестил руки, закрываясь от всех. Но камера показывала крупным планом именно его, а модуль — охвативший его ужас и мысли в духе «будь проклят тот день, когда я согласился прийти на это говенное шоу!».

Голицын перехватил момент — он видел зал на одном телевизионном чутье, без всякого модуля — и выпрямился:

— Спасибо, Платон Фомич, это было… познавательно. — Помолчав, он обратился ко мне: — Сергей Николаевич, у нас есть для вас несколько видеоподключений. На связи со студией люди, которые хотели бы высказаться.

Он посмотрел на монитор, потом на камеру, и я увидел в его глазах что-то похожее на предвкушение.

На большом экране появился тесноватый кабинет, заваленный бумагами и папками до потолка. На столе стояли компьютерный монитор и рамка с фотографией, которую я не мог разглядеть из-за зернистости видеосвязи. За столом сидел Иван Чиминович Петров-Чхве.

— Иван Чиминович, — сказал Голицын, — спасибо, что нашли время. Для наших зрителей: академик Петров-Чхве, научно-исследовательский институт нейрохирургии. Иван Чиминович, вы знакомы с работой Сергея Николаевича?

Петров-Чхве поправил очки и посмотрел в камеру ясным взором. Даже через экран, без всякого модуля, я видел, что он не собирается тратить время на предисловия.

— Знаком, — отрывисто сказал он. — И с работой, и с оперативной техникой. Я проводил экспертизу по делу Хусаиновой, о которой тут упоминали, и работу Сергея Николаевича оценивал лично. Операция выполнена блестяще. Четыре часа у стола, массивная кровопотеря и изолированная гематома в труднодоступной локализации, а в результате пациентка жива и здорова. Если кто-то из моих коллег в студии считает иначе… — он чуть наклонил голову и ехидно добавил: — То, видимо, они давно не заглядывали в профильную литературу.

Соколовский шевельнулся в кресле, однако ничего не сказал, и по тому, как он сложил руки в защитном жесте на груди, было ясно, что и не скажет.

— Что касается программы профилактики старения Епиходовых, а это работа двух светлых умов — академика Епиходова и его полного тезки, героя вашей программы, Сергея Николаевича, — продолжил он, — я ознакомился с ней довольно подробно. Это наиболее серьезная работа за последние десять лет в этой области, в том числе в сфере нейрореабилитации. Могу спорить по деталям, и Сергей Николаевич знает, что мы по некоторым пунктам расходимся, но сама методология — на уровне, которого я от практикующего хирурга из районной клиники, скажу честно, не ожидал. И тем ценнее.

После этого Петров-Чхве сказал, что больше ему сказать нечего, и отключился.

Голицын поблагодарил его и развернулся к камере:

— А сейчас, — сказал он, — у нас на связи Арсений Лукич Чепайкин из поселка Морки, Республика Марий Эл.

На мониторе появилась обычная деревенская комната, где на стене висел ковер, а стол накрывала клеенка. В центре кадра сидел Чепайкин в бордовой клетчатой рубашке, застегнутой на все пуговицы, зато в зеленом галстуке, и с опаской моргал в камеру. За кадром мелькнула чья-то ладонь, поправляющая ноутбук, и я заподозрил, что это рука тети Нины.

— Арсений Лукич, — начал Голицын, — расскажите…

— Да, — слишком громко выпалил Чепайкин, не дождавшись конца вопроса. — Я это… Сергей Николаевич… Мы тут собрали подписи. Я ходил по домам, ну и другие помогали. Все подписи собрали настоящие. Да. Помню вот, в девяносто пятом… Неважно, главное, Сергей Николаевич нас по-настоящему лечит. Не потому, что ему платят, что ему тут платят-то? Копейки! Просто он такой. Если видит человека, что тому нужна помощь… Вот. Идет и лечит.

Чепайкин замолчал, шумно сглотнул и посмотрел куда-то вбок — на тетю Нину, наверное, — ища подтверждения, что все говорит правильно. Все услышали ее шепот:

— Ну, чего замолчал⁈ Говори! Люди же смотрят! Вся страна!

Тогда Чепайкин повернулся обратно к камере и добавил тише, но тверже:

— Он настоящий врач, наш Сергей Николаевич. Вот и все. Я от имени народа сказал.

Вот и все. После этих слов вся экспертиза Соколовского уже ничего не стоила, потому что в студии захлопали. Не по сигналу администратора, а как-то сначала рвано, с запозданием, потому что не знали, можно ли, но не хлопать уже не могли. Даже ведунья Агафья хлопала. Кто-то крикнул «молодец!» — только неясно, мне или Чепайкину.

Аплодисменты продержались секунд пятнадцать и смолкли сами, постепенно. Чепайкин на большом экране неловко кивнул, и за кадром тетя Нина показала ему большой палец. На мгновение мне даже показалось, что где-то на дальнем плане мелькнул стремительный Пивасик, но я был не уверен. На душе потеплело.

Голицын подождал, пока зал успокоится, и посмотрел на камеру.

— У нас еще одно подключение, — сказал он. — На этот раз из Казани.

На экране появилась красивая женщина в белом халате, с волосами, собранными в тугой хвост и бездонными тёмными глазами. За ее спиной тянулась кафельная стена коридора, и я узнал девятую больницу. Коридор хирургического отделения, лампы дневного света. В углу кадра виднелся край информационного стенда с расписанием операционных. Потом дошло, что это Диана.

— Здравствуйте. Скажу коротко. На операции Хусаиновой я ассистировала. Остальные нейрохирурги оперировать отказались, потому что шансов, по их мнению, не было. Сергей Николаевич согласился, взял на себя ответственность. У девушки была острая субдуральная гематома толщиной пятнадцать миллиметров, и мозг ее был смещен на восемь миллиметров вбок. Для понимания…

— Мы поняли, — мягко вставил Голицын.

— Нет, — вскинулась Диана, — вы не поняли. Восемь миллиметров смещения — это уже вклинение. Ствол мозга сдавливается, и через считаные минуты отказывает дыхательный центр. В приемное отделение ее привезли с давлением восемьдесят пять на пятьдесят и пульсом сто десять — классический шок на