Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— А этот? — Зубов положил рядом снимок с доской. — Здесь вы господина Сакаи ещё не ловите. Здесь вы с ним дружите.

— Здесь я с ним играю. По воскресеньям, вам на Каменном это любой скажет.

— Друзей снимают на память, поручик.

— А сроки друзьям на память пишут? — Я тронул пальцем записку. — Он меня торопил: срок — сегодня.

— Торопил, — согласился Зубов. — А вы прежде платили ему графиками и вдруг решили его ловить. Что переменилось, поручик?

Правдивый ответ у меня был один, и Белову я его уже говорил: тот Ладыгин умер под платформой. С таким ответом меня отправили бы прямиком в жёлтый дом.

— Восемнадцатого июня меня контузило под платформой. Запись у фельдшера.

— Контузия, поручик, вещь удобная. — Зубов сочувственно покачал головой. — Я видел людей, которые после контузии забывали, как зовут жену. Долгов не забыл ни один.

— Я не прошу её учитывать. Я прошу проверить числа: они у вас на столе, все до одного. — Я повернулся к окну, за которым чернели стены склада. — И положите рядом ещё вот это. Склад, рядовой Ильин, рука начальника разъезда. Это тоже от Сакаи, только без штампа.

Зубов обмакнул перо и записал.

— Я это и кладу рядом, поручик, с самого начала. Японец знал, когда ваш двор будет пуст.

— Знал. От меня. — Голос у меня сел, и пришлось откашляться: горло после пальцев Мори драло до сих пор. — В графике стояло, где будет мой поезд, а значит, и где его не будет. Я рассудил, что Сакаи нужны мои поезда, и рассудил плохо. Вы спрашивали в ту ночь, господин капитан, откуда японец знал. Отсюда.

Корнеев вынул папиросу изо рта.

— Склад сгорел, солдат убит, — сказал он. — А у вас, поручик, «рассудил плохо».

— Так точно.

Больше Корнеев ничего не сказал.

Разбирали меня так до темноты, ночевал я опять на лавке в вагоне, а утром Зубов начал с планшета, и за Беловым сходил конвойный. Белов вошёл боком, будто в чужую будку, снял фуражку и положил планшет на край стола, подальше от писем, а руку от него убрал не сразу. Из-за пазухи у него торчал отбитый край белой эмалированной кружки.

— Вот. С японца, который у изгиба Михаила Викторовича за горло держал. Я из будки видел, как они с борта упали. — Белов подумал и добавил: — Упали вдвоём, а встал один.

— Вы видели, Белов, — мягко сказал Зубов. — А если поручик прикажет вам видеть что-нибудь другое?

На подначку Белов всегда отвечал с задержкой, а тут была не подначка: седые брови у него сошлись, загнутое левое ухо налилось краской.

— Что прикажет делать, господин ротмистр, — сделаю. А говорить по приказу я не обучен. Меня на этой линии каждый стрелочник знает, и никто ещё не слыхал, чтобы Белов сказал «на ходу», когда она стоит на тормозе.

В той жизни на каждой машине стоял регистратор и писал всё подряд: скорость, тормоз, время до секунды, — и комиссия не спрашивала машиниста, если можно было спросить ленту. Здесь лентой у меня был Белов, а ленту ротмистр не принимал: она была из моего депо.

— Охотно верю, — сказал Зубов. — Ступайте, Белов.

Потом он расстегнул планшет и вытряхнул на стол бумаги: листы, исписанные столбиками сверху вниз, и один мягкий, сложенный, с красной печатью внизу.

— Что здесь, поручик?

— Не знаю. По-японски я не читаю.

— А по-китайски?

— И по-китайски. Переводчика у меня нет.

— Знаю, что нет. — Зубов разгладил китайский лист ладонью. — Вы заперли его по подозрению, а он ушёл из-под замка. Без писем заперли, поручик, без снимков и без свидетелей. Я с вами обошёлся вежливее: у меня хоть почерк.

— Запер, — сказал я. — Раз ушёл, значит, было к кому.

Зубов сложил бумаги обратно в планшет и показал пером мне на шею.

— Это он вас? Японец?

— Он.

— Тогда объясните мне одно. — Зубов отложил перо. — Вы затеяли игру с японским агентом на участке капитана Корнеева, его поездом и его солдатами. А капитан узнал о ней от меня. Почему, поручик?

— Объяснить капитану ловушку я мог, только объяснив переписку. С перепиской я сидел бы в вашем вагоне ещё до изгиба, и встречать Сакаи было бы некому. Поезд пошёл бы пустой, и японцы получили бы его даром.

— Удобно, — сказал Зубов. — Каждый, кого я ловил на переписке, вёл с неприятелем игру. Каждый. Ни одного я ещё не поймал, который просто продавал. — Он подождал, не улыбнусь ли я. — Кто знал о вашей игре до изгиба? Не после, поручик. До.

— Белов. Крылов.

— Ваш машинист и ваш унтер-офицер. Машиниста я видел, он хороший машинист. — Зубов повернулся к Корнееву. — Ваш поручик дерзок, капитан, но дерзость ещё ничего не доказывает. Ни в одну сторону.

Корнеев встал, взял фуражку и долго смотрел на неё, будто там было написано, что сказать.

— Мне, ротмистр, нужен участок, который работает, — сказал он наконец. — С поручиком он работает. Если поручик продавал японцу графики, участок будет работать и без него. Хуже, но будет. — Он надел фуражку. — Решайте по бумагам, а не по мне.

— Кто ещё, поручик? — повторил Зубов. — Не ваш.

Был ещё один человек, и с ним я тянул, сколько мог. Вера Николаевна вошла в мой узкий круг сама, с револьвером Бориса Ивановича в руке, а до того видела всё: мальчишку у крыльца, мои ночные уходы, письма. Назвать её — значило отдать ротмистру заодно чужой револьвер и три дня её молчания. А что она запомнила из разговора у водокачки, где держала меня на мушке, я не знал: говорил я ей про поезд и про изгиб, но расслышать она могла и что-нибудь своё.

— Телеграфистка, — сказал я. — Вера Николаевна Острогина.

Корнеев поднял голову. Зубов записал имя, поставил после него точку и посмотрел на стену, из-за которой доносился стук ключа.

— Позовём, — сказал он. — Утром. Барышня на смене, а связь мне сейчас нужнее вашего нетерпения. — Он закрыл чернильницу. — Мне любопытно, что она скажет, когда выспится. Вам, полагаю, тоже.

Вера Николаевна пришла в восемь утра, четвёртого июля, и выспалась ли она, по лицу понять было нельзя. Она посмотрела на доску на подоконнике, на письма на столе, потом на меня и села на стул, который ей подвинул Зубов. Сидела она прямо, как у аппарата, сложив руки на коленях.

— Вера Николаевна, — так