Читать книгу - "Танго с огнем - Александр Горбов"

Зубова, – у дальней стены останавливаешься. Потом заходит Каледин. Как станет темно, начинаете драться. Всё ясно?

– Э-э, – сказал Зубов.

– Отлично! Вперёд.

Я распахнул дверь пошире и втолкнул Зубова в сарай. Дождавшись, пока он, спотыкаясь и чертыхаясь, доберётся до дальней стены, втолкнул туда же Каледина. Захлопнул дверь. Чертыхания в сарае стали громче и разнообразнее.

«У этого сарая вместо стен – сплошные щели, – сказал Захребетник. – Недоразумение какое-то, а не сарай».

– И что?

«Да так, размышляю вслух. Человеческий глаз привыкает в темноте за десяток секунд. Если бы я собирался зарубить кого-нибудь топором, не стал бы дожидаться, пока к ней привыкнет мой соперник. Бросился бы сразу. Надёжнее всего бить по затылку, ближе к основанию черепа. Но если такой возможности нет, можно атаковать в лоб. При должной силе удара второй раз бить не придётся».

– Не пори ерунду! Там не то что первого раза не случится – они друг к другу подойти-то не сумеют.

– С кем это вы говорите, ваше благородие? – удивился Мартын.

И в ту же секунду из сарая донеслись глухие звуки ударов. А потом дикий, истошный крик. Два вопящих голоса слились в один.

Дверь сарая я запер на щеколду и для надёжности подпёр жердью. Теперь беззвучно проклинал себя – сразу открыть дверь не получилось, у меня тряслись руки. А Захребетник, безжалостная скотина, помочь даже не пытался.

«Ну куда ты лезешь? Не мешай людям! Не слышишь, что ли, – делом заняты?» Он захохотал.

Из сарая продолжали доноситься глухие удары и яростные вопли, строение ходило ходуном.

Наконец я распахнул дверь. И громко чихнул – в глаза и нос мгновенно набилась пыль. Мне пришлось сделать шаг назад, протереть глаза.

Когда присмотрелся, я понял, что прохода посреди сарая больше нет. Сеном завалило всё. Огромная куча на полу шевелилась и издавала крики, из кучи торчали сломанные жерди. Взметнулась рука, сжимающая топор, и тут же нырнула обратно. Раздался новый яростный вопль. Шевеление кучи начало смещаться к дальней стене сарая, как будто под охапками сена катилась волна. Снова вынырнула и исчезла рука с топором, раздался странный хрип. И вдруг всё стихло.

Я, проклиная дуэлянтов, топоры и Мартына, не сумевшего раздобыть другое оружие, принялся пробираться туда, где, предположительно, находились Зубов и Каледин. Не самая простая задача – с учётом того, что всё сено, хранившееся на жердях, теперь оказалось на земле, образовав копну выше моего роста.

Пробиваясь сквозь эту массу к дальней стене, я чувствовал себя ледоколом, бороздящим арктические льды. Мартын, который тоже бросился на помощь, больше мешал, чем помогал. Ситуация осложнялась ещё и тем, что направление движения я помнил примерно. Сено теперь, когда не шевелилось, выглядело со всех сторон одинаково.

– Эй! – позвал я. – Григорий!

– Александр Иваныч! – присоединился Мартын.

Молчание. Из-под сена не доносилось ни звука.

Мартын охнул и перекрестился:

– Господи, помилуй душу грешную…

– Григорий! – рявкнул я. – Тебя Дюдюкина ищет! Уже по лестнице поднимается!

Тишина. Я стиснул зубы и принялся отбрасывать сено с удвоенной силой. Рядом всхлипнул Мартын:

– Говорил же я, что добром это не кончится! Сколько раз их сиятельство просил… Сколько умолял, в ногах валялся! А они… Что ж я теперь ихнему папеньке скажу?

– Да не вой! – прикрикнул я. – Помогай!

Хотя у самого на душе кошки скребли. Коль уж Зубов на упоминание Дюдюкиной не реагирует…

Мартын, подвывая, продолжил отбрасывать сено. И вдруг заорал. Я аж подпрыгнул.

– Что?!

– Тут… Горячее… Текёт…

Я похолодел. В сарае было полутемно. Дверь, которую я оттолкнул, ворвавшись, снова закрылась, и свет пробивался только сквозь щели. В этом свете я увидел, как с трясущейся ладони Мартына, которую он выдернул из копны сена, стекают тёмные капли.

Я бросился помогать Мартыну, откидывать сено там, где показывал он. Понял, что у самого руки трясутся. И в ту же секунду ладонь наткнулась на… Господи! Человеческое лицо.

Голова Зубова, показавшаяся из-под сена, была запрокинута назад. Лицо в тусклом свете, льющемся из щелей, – смертельно бледное.

– Убили! – охнул Мартын. – Убили насмерть! Мать Пресвятая Богородица!

Он закрестился. Из глаз хлынули слёзы.

– Гриша… – упавшим голосом пробормотал я. – Ты что же… Ты как же это…

Звук, который раздался следом, заставил нас с Мартыном подпрыгнуть. Он был настолько неожиданным, что я не сразу понял, откуда доносится.

Зато понял Захребетник. И заржал так, что у меня затряслись плечи.

Зубов храпел. От души, по-богатырски, выводя замысловатые рулады. Каледин не заставил себя долго ждать. Из копны сена в двух шагах поодаль донёсся такой же безмятежный храп.

* * *

– Не серчайте, ваше благородие, – в который раз повинился Мартын, помогая мне тащить Зубова, едва переставляющего ноги, вверх по лестнице. – Больно уж я напужался, когда рукой-то нащупал…

– Да понимаю, чего уж. Сам чуть не поседел.

– Мой папаша пил, как бочка! – приподняв голову, поддержал беседу Зубов. – И погиб он от вина! Я одна осталась дочка…

– Да замолчи ты, – я хлопнул Зубова по затылку. – Спектакль сегодня уже устроил, мне ещё концертов твоих не хватало.

То, что Мартын в темноте и с перепугу принял за кровь, оказалось ромом, вытекшим из разбитой бутылки. Зубов прятал её за пазухой, поэтому жидкость и была тёплой. Запасливый, ишь! Деньги бы так припасал.

Когда мы сгружали Зубова на кровать в его комнате, я заметил, как за дверью мелькнул знакомый силуэт. Куропаткин на посту, не дремлет.

Я почувствовал подступающее раздражение. Подумал, что Зубова, который швырял в Куропаткина домашними туфлями, сапогами и другими предметами, очень хорошо понимаю. Когда-нибудь и сам выскажу этому субъекту всё, что думаю. Но не сейчас, сегодня мне не до него.

Про Каледина Мартын сказал, что проживают господин граф в собственном доме, уж там найдётся, кому его тащить. И секунданту тоже место найдётся. На улице не бросим, ваше благородие, не беспокойтесь. Попрощался и ушёл.

Я плюхнулся в кресло и потянулся. Подумал, что после всего пережитого выпить не отказался бы сам. Но для того, чтобы идти в кабак разыскивать Саратовцева, слишком устал, а пить в одиночку – дурной тон.

«То есть меня ты за компанию не считаешь?» – возмутился Захребетник.

– А что толку считать, если от тебя простой подсказки и то не дождёшься? Ты ведь знал, что Зубов живой! Почему промолчал?

«Откуда это я знал?»

– Ой, не придуривайся! Я тебя насквозь вижу. Всё ты знал. Нравилось смотреть, как у нас с Мартыном от ужаса волосы шевелятся?

«Да интересно было, когда ж вы сообразите, что они молчат, потому что пьяные. Зарубить друг друга не смогли бы, даже если бы очень захотели».

– Удовлетворил интерес? – буркнул я. – Молодец. Только теперь не удивляйся, что я с тобой пить отказываюсь.

Захребетник обиженно затих. Я уже запомнил, что так он поступает всегда, когда знает, что неправ, но признаваться не хочет.

Посидев в кресле ещё немного, я почувствовал, что глаза у меня закрываются. Спуститься в столовую к ужину заставил себя с трудом. Вернулся в комнату, разделся, лёг и тут же провалился в сон.

* * *

Открыв глаза, я со злости заскрипел зубами. Снова оказался в