Читать книгу - "Этот мир не выдержит меня. Том 6 - Максим Майнер"

Перед глазами появились воображаемые мушка и целик АКМа, которые позволили с почти ювелирной точностью направить силу моего единственного заклинания туда, куда было нужно. Ржавые цепи, удерживающие Усача, лопнули. Гигантский краб, получив свободу, устремился ко мне, как обиженный ребёнок, спешивший пожаловаться родителю на хулиганов.

Он резко затормозил, пропахав краем панциря землю, и остановился прямо передо мной — «насупленный», понурый и будто бы даже подрагивающий от страха. Ничего удивительного. «Певцы Смерти» были первыми из людей, кто стал для Усача не лакомством, а угрозой. И это ему очень не понравилось…

— Хватит, — повторил старик и негромко добавил: — Прошу.

Эта тихая просьба сильного человека, не привыкшего ни о чём просить, выбила меня из потока. Лёгкость и ясность ушли, на плечи навалилась усталость, а «нити», на которых были подвешены все окружающие, растворились в воздухе, будто их и не было.

Не знаю, заметил ли мой оппонент, что ситуация изменилась, но даже если заметил, то эскалации конфликта не произошло. Наоборот. Старик опустил руку, которую держал над головой, и этот жест стал своеобразной отмашкой для «Певцов» — они тут же разрезали путы, удерживающие пленников.

Марк, Лэйла, Фольки, Большой и Дру-уг неловко встали на ноги, огляделись и подняли своё оружие, валявшееся неподалёку. Им никто не препятствовал, и спустя пару мгновений вся наша потрёпанная команда оказалась в сборе.

Марк хладнокровно кивнул мне. Как опытный солдат, который знал много побед, он был готов и к поражению, а потому стойко воспринял неудачу в схватке с «Певцами». Чего не скажешь о Лэйле — она сломала себе кисть в нескольких местах, чтобы суметь самой освободиться от пут, и теперь, когда этот мазохистический «перфоманс» оказался совершенно бесполезен, злобно проклинала всех и вся, баюкая заживающую прямо на глазах руку.

Большой, Фольки и Дру-уг молча встали рядом со мной.

Коротышка, смущённый собственным жертвенным порывом, сосредоточенно перезаряжал арбалет; северянин неотрывно смотрел на меня с благоговейным восторгом, видимо, опасаясь пропустить момент, когда его обожаемый «волхв» выкинет очередной «фокус», а морфан просто положил ладонь на шершавый панцирь Усача.

Тот ещё не отошёл от последствий крайне обидного для него пленения и опасливо зыркал по сторонам своими красными глазёнками…

Когда «статус-кво» был худо-бедно восстановлен, старик едва заметно шевельнул рукой. Его «отпрыски», наученные безошибочно считывать любые желания «папаши», тут же «зашуршали» по округе, и уже через полминуты они вытащили из-под обломков дома треснувший стол и пару кривых табуретов.

Этим образчикам скудного крестьянского быта лишь чудом удалось уцелеть в том разрушительном хаосе, который устроил в последние секунды своей жизни мастер Вегайн.

— Одиннадцатая, свет, — коротко приказал старик.

Из темноты, очерченной заревом костров и занимавшихся огнём развалин, вышла знакомая мне Двенадцатая, державшая в руках увесистую бронзовую лампу, покрытую благородной патиной.

Забавно. Я прикончил мечника, который был явно старше неё, и юная отравительница тут же сменила номер. Интересные у «Певцов Смерти» порядки.

— Одиннадцатая, свет, — без раздражения, но c усталостью в голосе повторил старик, потому как его подопечная не спешила подходить ближе.

Она опасливо смотрела на меня исподлобья, однако заминка не продлилась долго. Уважение, которое девчонка, без сомнений, испытывала к своему «отцу», было сильнее страха, и вскоре лампа оказалась на столе, а бывшая Двенадцатая сразу отошла в сторону.

Перспектива находиться рядом со мной ей, похоже, совсем не нравилась, хотя это именно я так ловко продвинул неблагодарную по карьерной лестнице.

«Не привыкай к этому имени, родная, — в голове промелькнула шальная мысль, — ещё не вечер, так что очень может быть, сегодня ты войдёшь в первую десятку…»

Старик сел за стол. Я занял место напротив, не дожидаясь приглашения.

Наши роли изменились. Если совсем недавно мой оппонент — холёный, несмотря на небогатую одежду, и крепкий, несмотря на солидный возраст, — всем своим видом демонстрировал непоколебимую твёрдость, то теперь в глубине его прозрачных слепых глаз таилось плохо скрываемое волнение. Впервые за очень долгие годы ситуация пошла по непредвиденному сценарию, и эта неожиданная неопределённость сбивала старика с толку.

Он больше не чувствовал себя хозяином положения, а я перестал быть для него и его «детишек» лёгкой добычей. Ставки выросли, и Первый из «Певцов Смерти» уже не был уверен, что потянет такую «игру».

— Я благодарен тебе, чужак, — сказал вдруг старик. — Не только за спасение Одиннадцатой, хотя это, безо всяких сомнений, достойный поступок, но и за сохранение жизни тем, кого ты мог погубить, но не погубил.

Он повернул голову, указав на молчаливую толпу, стоявшую за его спиной.

— Не имею привычки убивать детей, — хмуро ответил я. — А именно они составляют бо́льшую часть твоего воинства.

— На это весь расчёт, — неожиданно искренне ответил мой собеседник. — Даже в нашем жестоком мире далеко не каждый способен причинить боль ребёнку. Кажущаяся слабость защищает их не хуже самой крепкой брони.

В этих словах имелось здравое зерно, но рассчитывать на жалость окружающих я бы точно не стал. Мне доводилось знавать настоящих душегубов — матёрых и, можно сказать, эталонных, — которым было совершенно плевать на возраст своих жертв. Таким что детсадовца прикончить, что пенсионера — всё едино.

Да я и сам, чего уж греха таить, вряд ли стал бы сильно сдерживаться, если бы «Первый» вовремя не остановил своих подопечных…

— Ты думаешь о себе хуже, чему ты есть, — сказал старик, уставившись на меня пустыми бельмами слепых глаз. — Ты честен и силён, а потому добр ко всем — даже к тем, кто сражается против тебя… Я не разглядел этого сразу, однако теперь вижу отчётливо.

— Догадка смелая, но проверять её не советую, — я слегка пожал плечами. — Можешь сильно разочароваться — и во мне… и в своём зрении.

— Мои глаза позволяют мне видеть то, что скрыто от других, — старик улыбнулся, считав сарказм в моих словах. — Всякая жизнь — это дорога, ведущая к смерти, и тот, кто прошёл по ней дальше остальных, способен прозревать изгибы чужого пути так же ясно, как зоркий сокол прозревает мышиные тропы…

Я коротко кивнул — скорее, самому себе, нежели собеседнику. Вот почему дедуля был «Первым» среди «Певцов». Ему на том свете уже прогулы ставили, и поэтому он мог использовать своё сверхъестественное ви́дение лучше остальных — без промахов и без ошибок. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

— Я пою песнь смерти, и эта песнь, отразившись от тьмы небытия, открывает мне людскую суть, — продолжил старик. — В этом моя природа и моя сила, но сегодня моё естество подвело меня…

— С каждым мужчиной