Читать книгу - "Сообщница Злодея - Ханна Николь Мерер"

И пишет записки «С любовью, Марв».

Умей лягушки стонать, Александр бы простонал, но, к несчастью, из его горла вырвался лишь звук, неминуемо сложившийся в знакомое «ква». Когда он был человеком, у него не иссякал запас остроумных фраз или язвительных реплик, от которых его подданные приходили в восторг или разражались смехом.

Он был хорош в роли принца, со вздохом подумал он.

Хотя, как ни странно, он, похоже, преуспел и в роли лягушки. Настолько, что всё начало путаться, а воспоминания становились более и более неуловимыми. Причины он не понимал.

Но у него была ужасная догадка.

Именно эта догадка и привела его под стол девушки, к которой он успел сильно привязаться. Он внимательно прислушивался – а в этом он преуспел, – пока два глупых человеческих существа спорили друг с другом насчёт него, Кингсли.

Принцем Александр никогда особо не задумывался о любви – или, уж тем более, о том, чтобы влюбиться. Он полагал, что вступит в брак по политическим соображениям, как его родители, и между ним и его женой сама собой возникнет естественная привязанность, тоже как у его родителей.

А теперь судьба соседнего королевства зависела не только от того, станет ли он снова принцем, но и от того, спасёт ли он свою любовь?

Он размышлял, считается ли пирог за любовь. Он любил пироги, и эта перспектива сулила куда меньше давления и ответственности.

Нет. Тревога не была характерна для лягушек, как и раздражение, но он испытывал и то, и другое. В полной мере.

– Если для общения с этим лордом потребуется хоть какая-то социальная дипломатия, я тебе понадоблюсь. Ты просто упрямишься, – сказала Эви, и Кингсли вздрогнул.

Назвать Тристана упрямым – всё равно что сказать быку, что у него есть рога: и очевидно, и опасно до глупого.

– Я не говорю, что ты не справишься! – прогремел Тристан. – Я говорю, что нет никакой причины меня сопровождать. Ты только будешь меня тормозить.

Кингсли шлёпнул себя перепончатой лапой по лицу. Сказать Эви Сэйдж, что она обуза, – всё равно что заявить волку об остроте его зубов: просто открываешься для укуса.

– У меня есть полное право отправиться с тобой. Ты сам сделал меня ученицей, предоставил кабинет и звучный титул, – прошипела она.

Кингсли не видел их лиц из-под стола, но наблюдал за обоими достаточно долго, чтобы с абсолютной точностью представлять, как они выглядят в эту самую минуту.

– Или ты всё это сделал только для того, чтобы убрать меня с глаз долой и заткнуть рот, а сам пойдёшь дальше без меня?

Эви, без сомнения, сверкала глазами. Её лицо покраснело, носик, вероятно, сморщился, и был огромный шанс, что вот-вот она топнет сапогом. Тристан наверняка наблюдал за ней с бесстрастным для постороннего видом, но опытный глаз мог заметить, как он оживал, когда сражался со своей ученицей. Как Злодей наслаждался самим фактом, что ему бросают вызов, как он был до безумия очарован женщиной, у которой хватило на это смелости.

– Это нечестно. Ты знаешь, моя магия работает нестабильно, и я…

– Она проклята! Какого хрена, при чём здесь вообще я?

И если Эви Сэйдж пускала в ход крепкие выражения, это означало, что она собиралась сделать нечто решительное.

Тристан потирал переносицу. Александр не видел этого, но чувствовал. А выглянув, он увидел, что сапоги Эви приблизились к Тристану.

– Ты пытаешься наказать меня за собственную несдержанность?

Александр выпрыгнул – не удержался, – взлетел на стол и написал на своей табличке всего одно слово. «ОЙ».

– Кингсли! – прошипел Тристан. – Сколько раз я говорил тебе не подслушивать?

Это была правда, он велел Александру прекратить. Александр, со своей стороны, не давал на это согласия – более того, он был уверен, что показывал таблички с надписями «ХА», а затем «НЕТ».

– Почему? Боишься, что он услышит, как ты ведёшь себя по-скотски?

Тристан начал запинаться:

– Н-нет! Он и не такое слышал! – Он осёкся, осознав собственные слова. – Погоди…

Но было уже поздно, потому что Эви смеялась, прикрыв рот ладонью. А Тристан Маверин смотрел на неё – совершенно, всецело и почти безнадёжно влюблённый.

– Смешно тебе, да? – сказал он обвиняюще, несколько хищно посмотрев на неё, и оттеснил её к стене. – Тебе доставляет удовольствие, как я превращаюсь в косноязычного дуралея всякий раз, когда разговариваю с тобой?

Спина Эви коснулась стены, и ученица ухмыльнулась:

– Обожаю это слово.

Глаза Тристана тлели, но уголок губ дрогнул, показав ямочку.

– Я знаю.

Момент стал слишком напряжённым, и как бы ни наслаждался Кингсли влезанием в чужие разговоры, он слишком долго ждал, чтобы эти двое наконец сошлись так, как им предначертано.

Александр собрался было ускакать прочь, он и правда хотел уйти, но… внезапно всё стало каким-то непонятным. Окружающая обстановка казалась незнакомой, и его крошечное сердце забилось чаще, когда он попытался вспомнить, что вообще здесь делает, – и его мозг не выдал ничего.

Он проголодался. Это он знал. Мухи. Он думал о мухах. Он был в замешательстве.

И тогда перед ним оказались два крупных существа, они были громкими и страшными, и ему захотелось убежать, спрятаться.

Но более крупное существо подняло его и кричало ему что-то в лицо. Он не мог разобрать, что именно, но какая-то маленькая часть его существа поняла: это было имя.

– Кингсли! Очнись!

Глава 34. Эви

Войдя тем вечером в комнату, которую делила с Лиссой, Эви застыла, поражённая сценой, будто выхваченной из её воспоминаний.

Мама сидела с Лиссой в уголке и, обняв её, указывала на окно.

– Вон там, на самом коньке крыши.

Она непринуждённо обнимала Лиссу, они были идеальным портретом матери и дочери.

И Эви пронзила такая острая зависть, что аж перехватило дыхание.

«Не завидуй возможностям Лиссы, которых у тебя никогда не было, Эви!»

Даже если это больно.

– Что это вы делаете? – спросила Эви, следя за голосом, чтобы его не отягощала застарелая горечь. Это ей удалось.

Нура улыбнулась ей и похлопала по подушке на подоконнике рядом с собой.

– Иди посмотри, хасибси. Синие бабочки, целых две! Помнишь, как мы вместе наблюдали за ними, когда они прилетали на клумбу, которую посадил твой отец?

Эви помнила. Она также помнила, что часто перед этими нежными моментами мама проводила целые недели в глубоких депрессивных эпизодах. Эви смотрела на тех бабочек с тошнотворной тревогой, вдруг одно неверное движение вернёт маму обратно в пучину печали.

Слова нужно было подбирать очень тщательно. Нужны радостные слова. Бодрые.

«Облегчи маме жизнь, Эви».

Это была её первая заповедь