Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

вся техника, вся наука будущего здесь бесполезны — тут только кол, руки и нервы.

Кабан выломился на прогалину. Он был огромен. Не та свинья, что я представлял — настоящий лесной секач, чёрный, щетинистый, с горбатой холкой, с кривыми жёлтыми клыками, выпирающими из пасти. Маленькие злые глазки, заляпанный землей пятак. От него шибануло диким, тяжёлым звериным духом. Он вылетел на прогалину, увидел меня — и не свернул. Гурьев был прав: кабан попёр прямо, на того, кто перед ним, набычившись, набирая ход, и земля, кажется, загудела под его копытами.

Всё во мне заорало — беги. Здравый смысл, инстинкт, всё. Но я стоял. Вжал кол в землю, навалился, целя остриём под грудину налетающей туше, и держал, держал, держал, глядя в эти бешеные маленькие глазки.

Он налетел.

Удар был такой, что меня едва не сшибло. Кол вошёл в грудь зверя, тот насадился на него с разгону, всей тушей, всей дурью своей, и забился, страшно заверещал, задёргался. Сила в нем была чудовищная, кол ходил ходуном, остриё рвало кабану нутро, а он пёр вперёд, на меня, не понимая, что насажен, пытаясь достать клыками, и клыки эти лязгали в полуметре от моих ног. Я держал. Упёрся, навалился всем телом, ногами в землю, и держал эту бьющуюся, визжащую, исходящую кровью и яростью тушу, и чувствовал, как кол вот-вот вывернет, как руки рвёт из суставов.

— Держи, командир! Держи!!! — орал откуда-то Гурьев.

Секач рванулся вбок, и кол повело — вот оно, то самое, чего боялся Гурьев. Ещё чуть — и зверь сорвётся, и тогда он меня достанет, вспорет. Я зарычал и навалился изо всех сил, выворачивая кол обратно, удерживая морду зверя в землю.

Сбоку подлетел Хасанов. Быстро скользнув к бьющейся туше, он отбросил кол, поднырнул под клыки, в движении выхватывая нож, и всадил в сердце по самую рукоять. Кабан дёрнулся всем телом, заверещал тоньше, и вдруг разом обмяк, осел, завалился набок, суча копытами, и затих. Из-под него растекалась тёмная дымящаяся кровь.

Я стоял, держа кол, не в силах разжать руки. Меня трясло.

— Взяли! — заорал Гурьев, выбегая на прогалину, и лицо у него было счастливое, как у пацана в новогоднюю ночь. — Взяли, командир! Чисто взяли! Ах ты ж, какой секач! Пудов на десять! Да тут мяса!..

Он суетился вокруг туши, а я разжал руки, отпустил кол и сел прямо на землю, потому что ноги не держали. Хасанов отошёл, вытирая нож о траву, невозмутимый, будто и не он только что нырял под клыки.

— Спасибо, Равиль, — сказал я ему.

— Да че там, общее дело, — отмахнулся он.

Кабана разделывали уже в сумерках, при свете укрытого костра, и это была работа, которую делали с радостью, с азартом, какого я давно не видел в людях. Гурьев распоряжался — как свежевать, как разделать, что коптить, что солить, что съесть сразу. Туша и впрямь была огромная, мяса вышло прорва — нам на неделю, а то и больше, если с умом.

В ту ночь мы наелись так, как не наедались с самой комендатуры. Жарили на углях свежую кабанятину, крепко сдабривая солью, и она шкворчала, капал жир, запах стоял такой, что кружилась голова. Ели молча, целиком погрузившись в процесс, отъедаясь впрок, отъедаясь за все голодные дни.

— А шо, Васько, — сказал Калюжный, обгладывая ребро. — Может, ну его, тот фронт? Останемся тут, в горах. Гурьев нас кабанами кормить будет, Лёва — мосты немцам ронять. Не жизнь, а малина.

— Деградация до примитивного социально-экономического базиса в виде охоты и собирательства, — усмехнулся политрук.

— А шо — плохо разве? — улыбнулся Калюжный. — Первобытный коммунизм — тоже коммунизм.

Посмеялись.

— В горах — так себе, — заметил Гурьев. — Нам бы в тайгу!.. — мечтательно зажмурился. — Вот где природная кладовая — ежели уметь, лес всегда прокормит.

— Та ну, — отмахнулся Петро. — Богаче Кубани края нет.

Я глодал кабанье ребро, слушал разговор и не думал о завтрашнем дне. Сегодня мы живы, сыты, а это — почти счастье.

Глава 18

Мы осторожно, как всегда в последние дни, цепочкой шли через буковый лес. Я впереди, за мной Хасанов, дальше остальные. Где-то в середине цепочки Мальцев вполголоса рассказывал Кольке про первобытный коммунизм, не забывая ругать педагогов из школы пацана. Лес стоял тихий, пятнистый от солнца.

Раздвинув кусты, я вышел на прогалину и замер — на той стороне, в полусотне шагов, из-за деревьев нам навстречу выходила цепочка немцев. Хасанов уперся в мою выставленную за спину руку, а я очень надеялся, что вот эти вот двенадцать егерей нас не заметят. Тщетно — взгляд переднего коснулся меня и, прежде чем он успел осознать увиденное, я уже летел на землю, направляя трофейный автомат на врагов и крича:

— К БОЮ!!!

Перебив свой крик и переднего немца короткой очередью, я перекатился за камень, чувствуя как справа, слева и над головой свистят пули и видя краем глаза, как за деревья и камни ложатся мои.

— Рассыпаться! Не подставляться!!! — орал я, пытаясь переключать вражеские очереди и огрызаясь в ответ одиночными.

Прогалина взорвалась огнем. Незапланированный бой на пистолетной дистанции — это не война, это драка насмерть, в которой тактика, приказы и все остальное теряют смысл, время растягивается и одновременно спрессовывается, разница между жизнью и смертью умещается в доли секунды, и скованное адреналином тело всем своим естеством пытается сделать единственное — достать врага раньше, чем он достанет тебя.

Здесь весь опыт прошлой войны заработал в полную силу — и для меня, и для моих бойцов, которых я не ленился гонять долгими месяцами.

Я перекатился за бук, поймал в прицел выцеливающего Кольку немца, срезал его короткой очередью и перекатился снова, за камешек, чтобы повторять снова и снова, потому что остановка — смерть.

— Хасанов, правый край держи!! — орал я между очередями. — Гурьев, граната, по центру!!! Колька, не лежи, перекатывайся, мать твою!!!

Бойцы работали, оправдывая этими страшными секундами месяцы тренировок. Хасанов бил с правого края, коротко, прицельно. Гурьев метнул гранату, и она грохнула в гуще немцев, выкосив сразу нескольких. Колька, бледный, но не растерявшийся, перекатывался и стрелял, как я учил, не залипая на месте. Калюжный с Хасановым взяли немцев в два огня.

Перекатившись в очередной раз, я краем глаза увидел, как из затылка высунувшегося