Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

Мы понаблюдали за хутором полдня, убедились, что немцев нет, что живут там мирно — и под вечер я пошёл вниз, с Хасановым, осторожно, оставив остальных прикрывать.

Нас встретили настороженно, как и положено встречать вышедших из леса вооружённых оборванцев. Вышел хозяин — немолодой, кряжистый, с обветренным лицом и седой щетиной, в стёганом бешмете, настороженный, с топором в руке, который держал не угрожающе, а на всякий случай.

— Я Бекир, — сказал он по-русски, с акцентом. — Кто такие? Чего надо?

— От Карапета-садовода, — сказал я. — Он велел тебя найти. Сказал — поможешь. Кланяться велел.

Имя подействовало, как пароль. Бекир опустил топор, вгляделся в меня внимательнее.

— От Карапета? Жив, старый чёрт? — В голосе потеплело. — Как он там?

— Жив. Сад бережёт. Тебя братом называл.

— Брат и есть, — кивнул Бекир. — Сорок лет соседи через хребет, — он оглядел нас — меня, Хасанова, потом перевёл взгляд туда, где в лесу прятались остальные. — Сколько вас?

— Восемь.

— Восемь, — крякнул он. — Ну, заходите, восемь. Раз от Карапета — заходите. Только это… — он понизил голос, и в нём опять прорезалась опаска. — Тихо у меня тут поживите, ладно? Не светитесь. Времена сами знаете какие. Я вам помогу, чем смогу, а вы уж и меня не подведите. У меня семья, дети. Понимаешь?

— Понимаю, Бекир, — сказал я. — Не подведём. Карапету слово дал, и тебе даю.

Вечер на хуторе Бекира был первым за долгое время, когда мы оказались не в лесу, не в балке, не в сырой пещере, а под крышей, среди мирных людей, у настоящего очага. Бекир, поворчав для порядка, принял нас по-человечески. Жена его, дородная молчаливая женщина, и взрослая дочь собрали на стол — не пир, конечно, время голодное, но горячую похлёбку, лепёшки настоящие, не Федькины на камнях, а печёные, овечий сыр, чай. Мы ели, и от тепла домашней еды теплело на душе.

Торговались уже на следующий день, обстоятельно, как полагается. Я выложил, что у нас есть на обмен: соль (её у Бекира было мало, обрадовался), часть несъедобного конфиската — часы, портсигар, пара колец из комендатуры. Бекир смотрел, прицениваясь, хмыкал.

— Соль возьму, — сказал он. — Соль хорошо. И часы возьму — не себе, менять буду. А вам чего надо?

— Еды в дорогу, — сказал я. — Муки, сыру, мяса вяленого, если есть. И патронов, если водятся. Наших, советских.

Бекир поглядел на меня, прищурился.

— Патроны, значит, — он помолчал. — Есть маленько. С весны остались, как наши тут отступали-то, всё бросали, всё по горам валялось — мы, грешным делом, прибрали, в хозяйстве сгодится. Думал, на что сменяю когда. Вот и сменяю. Дам патронов. Не задаром.

— Не задаром, — согласился я. — По-честному.

Сторговались. За соль, часы и кольца Бекир собрал нам припасов в дорогу и — главное — притащил из схрона две полные пачки винтовочных патронов. Снайперка теперь заработает в полную силу.

За столом, за чаем, разговорились. Бекир расспрашивал осторожно, мы отвечали уклончиво, но кое-что он рассказал и сам — про житьё под немцем. Без жалоб, скупо, как рассказывают о погоде, которую не изменить.

— Тихо у нас покуда. В глуши живём, немец редко суется. А в больших сёлах — худо. — Он отхлебнул чаю. — У соседа, в Коуше, ружьё нашли при обыске. Старое, охотничье, ещё дедово, он на зайца ходил. Полицай донес. Свой же. Выслужиться захотел. Немцы пришли, ружьё нашли, и соседа повесили. За ружьё на зайца. Прямо на воротах своих и повесили, чтоб другим неповадно, — Бекир помолчал, глядя в чашку. — А полицай тот и сейчас ходит, грудь колесом. Сосед в земле, а он ходит.

Мы молчали — что тут скажешь? И так понятно все дальше некуда — верит Бекир Карапету и нам, а если верит зря — будет на собственных воротах висеть, а жена и дети умрут попозже, в концлагере.

Банька у Бекира была маленькая, потемневшая от времени и влаги, но справная. Тесновата, с каменкой и полком в два яруса — целиком даже при всем желании и полном пренебрежении правилами бы не поместились: тут и втроем хрен разминешься. Но — настоящая баня! С настоящим жаром! С настоящей горячей водой! После гор это не помывка, а настоящее блаженство!

Мылись, разбившись по парам и сменяя друг дружку на дальнем и ближнем охранении. Мы с Колькой парились последними, уже в сумерках. Колька, отмякший, разомлевший, плескался, кряхтел от удовольствия, тёр себя докрасна, и впервые за долгое время был просто пацаном в бане, а не бойцом. Я сидел на нижнем полке, отмокал и чувствовал, как из тела уходит казавшаяся вековой усталость, как расслабляются задеревеневшие мышцы и время от времени аккуратно смачивал повязку на ухе — жжется, сволочь, но того стоит.

С улицы донесся условный свист. Я мгновенно подобрался, все банное настроение полетело в утиль.

— Колька, слышал? — тихо спросил я пацана.

Пацан застыл, голый, с расширенными глазами, не знаю, что делать в такой ситуации. Снаружи раздался еще один наш сигнал, совсем плохой, потому что он сообщил нам о невозможности свалить из бани — вокруг глаза и уши.

Следом раздался скрип колес, лающая речь немцев и всхрипы лошадей. Я выглянул в щель банной двери — осторожно, одним глазом. Так и есть. Во двор хутора въезжал немецкий патруль — усиленный, человек шесть или семь, конные и при телеге. Не по нашу душу, я сразу понял по тому, как они держались — буднично, лениво, не настороженно. Объезжали хутора, забирали продовольствие, проверяли. Рутина. Они и не знали, что мы тут, просто приехали посмотреть и поставить галочку в ведомости.

Но мы-то в бане! Голые, безоружные, если не считать пистолета, и даже одежды нет. Хорошо, что нет — в мешках у мужиков лежит, немец в предбаннике не увидит.

Я лихорадочно соображал. Бежать? Куда? Голым, через полный немцев двор? Драться? С пистолетом против семерых с автоматами, прикрывая голого пацана? Свои-то помогут, я прямо чувствую, как мужики неподалеку лежат в кустах, нацелив мушки на врагов и дрожа пальцами на спусковых крючках, но когда нас с Колькой изрешетят, нам будет от этого не легче. А даже если выживем и победим, на стрельбу быстро сбежится вся округа, хутор Бекира сожгут, а нам придется уходить дальше, и хрен