Читать книгу - "По прозвищу Святой. Книга пятая. - Алексей Анатольевич Евтушенко"

не учитывались дети и подростки до шестнадцати лет, а многие взрослые просто испугались признаваться в своей вере в Бога.

— Откуда вам известны эти цифры? — нахмурился Берия. — Они засекречены!

Максим ответил ему честным невинным взглядом.

— Ах да… — вздохнул могущественный генеральный секретарь государственной безопасности и заместитель Председателя Совнаркома. — Ты же из будущего… — он опять перешёл на «ты». — До сих пор трудно в это поверить, — вздохнул он. — Никак не могу привыкнуть.

— Я тоже не могу до конца привыкнуть, что нахожусь здесь, — доверительно признался Максим. — Но делаю всё возможное, чтобы привыкнуть. Надеюсь, у нас обоих это получится.

Берия молчал.

— Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Я торжественно обещаю не афишировать свою веру. Дабы никого не соблазнять, не вносить раскол и не провоцировать конфликтов. Но. Прошу вас не препятствовать моим личным убеждениям и принципам. Это важно для нашей дальнейшей продуктивной работы.

Они встретились глазами.

Серые, слегка навыкате, глаза Берия и тёмно-карие Максима.

Три секунды.

— Хорошо, — сказал Берия, опуская взгляд. И добавил с выраженным мингрельским акцентом. — Я подумаю над этим вопросом. Свободен, можешь идти.

Максим встал.

— До свидания, товарищ Берия.

— До свидания.

Максим повернулся, направился к дверям.

Он уже взялся за ручку, когда за спиной раздался голос Берия:

— Товарищ Седых!

Он обернулся.

— Приглашение на свадьбу оставь в приёмной у секретаря. И не забудь про список нужных тебе людей.

Максим молча кивнул и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Нет, не раскусил он до конца товарища Берия. Хитёр, мингрельский лис, ничего не скажешь. Хитёр и опасен. По-прежнему.

[1] Обращение к младшему (груз.)

Глава четырнадцатая

— Не умею я интриговать, солнышко. Но, боюсь, надо этому учиться. И быстро.

Они лежали на супружеской кровати в своей кремлёвской квартире. Голова Людмилы покоилась на груди Максима, её волосы слегка щекотали ему нос.

Рядом в своих кроватках тихо спали Алёшка и Машка.

Удивительно спокойные и здоровые дети получились.

Максим раньшеникогда не имел дела с грудными младенцами, как и вообще с маленькими детьми, но слышал и о бессонных ночах родителей, и о постоянном плаче, и о многом другом.

Стоит родить детей, и о себе можно забыть, — вся жизнь отныне будет посвящена только им.

Так говорили одни.

Нет большего счастья, чем рождение малыша. Когда он появляется на свет, всё остальное в твоей жизни, что казалось важным, отходит на второй и третий план. И ты понимаешь, что так и должно быть, это правильно.

Так говорили другие.

Заведёшь детей — сам всё узнаешь.

С мудрой усмешкой говорили третьи.

И вот он завёл, и узнал.

Здесь, в этом страшном и трудном времени, выходить замуж и рожать детей считалось для женщины самым обычным и естественным делом.

Больше того.

На незамужних и бездетных смотрели в лучшем случае с жалостью. Вот, мол, бедолага, не повезло.

А ведь симпатичная, молодая, на вид здоровая. Но что-то не так с ней. Что-то, видать, совсем не так.

Да, молодых вдов, потерявших своих мужей на фронте, было много. Уже много.

Однако общественный статус вдовы, особенно той, которая одна поднимала детей, был совершенно другой, чем у тех, кто сознательно не выходил замуж и не рожал детей.

Максим невольно сравнивал ситуацию с деторождением в этом времени и в «его» две тысячи девяносто пятом (несмотря ни на что, он частенько называл про себя этот год «своим»).

В две тысячи девяносто пятом году население советской России — главной республики возрождённого СССР 2.0 — составляло внушительные двести семь миллионов человек. Во многом потому, что в Россию будущего вошли Белоруссия и остатки некогда самостоятельной Украины.

Но не только поэтому.

Само возрождение Советского Союза в две тысячи пятьдесят седьмом году неожиданно дало мощный подъём рождаемости. Социологи связывали этот феномен с человеческими надеждами на новую справедливую жизнь, в которой не всё будут решать деньги. Какими бы большими они ни были.

Потому что русского и, тем более, советского человека, общественный строй, при котором на первый план выходит финансовая выгода любой ценой, туго набитая мошна, капитал, не может удовлетворить никоим образом.

По этому поводу Максим всегда вспоминал две цитаты, которые ещё с детства запали ему в память и которые, по его мнению, исчерпывающе объясняли сей феномен русского-советского сознания.

Первая из древней повести советских писателей-фантастов братьев Стругацких «Стажёры».

«В вашей сумасшедшей стране все знают, что деньги — это грязь. Но у меня в стране всякий знает, что грязь — это, к сожалению, не деньги».

И вторая, принадлежащая уже русскому писателю Олегу Дивову, тоже фантасту.

«Мы работаем за деньги, но не ради них».

Всего в СССР 2.0. насчитывалось триста двадцать один миллион человек.

На сто двадцать два миллиона больше, чем в СССР незадолго до начала войны.

А сложись всё иначе, и не распадись Советский Союз в тысяча девятьсот девяносто первом, было бы все четыреста, а то и пятьсот миллионов.

Что отнюдь не чрезмерно для одной шестой части суши.

Собственно для этого, чтобы всё сложилось иначе, он, Максим Седых, здесь и остался.

— Зачем тебе интриговать? — полусонно осведомилась она. — Не надо. Я тебя таким люблю. Не интриганом.

— В тех сферах, в которых я сейчас оказался, по-другому не умеют. Все интригуют, все ведут какую-то свою игру. Чем выше человек на иерархической лестнице, тем изощрённее его игра.

— Как смешно ты говоришь… И-е-рар-хи-чес-кая лестница, — по слогам повторила она. — Смешно.

— Что-то мнене до смеха, если честно, — признался он.

— А ты не смейся, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Смех может обидеть людей, и они потом начнут мстить. Просто улыбайся — открыто и обворожительно. Как ты умеешь. Я говорила, что полюбила тебя за твою улыбку?

— Нет, — он улыбнулся и погладил её по голове. — Я думал, ты полюбила меня за совокупность моих мужских качеств, скажем так.

— Совокупность качеств, — фыркнула она. — Иногда ты бываешь страшным занудой. Нет, дорогой мой, — она чмокнула его в нос. — За улыбку я тебя полюбила. Такой улыбки, каку тебя, больше ни у кого нет.

— Это ты улыбку Юрий Алексеевича Гагарина невидела.

— Это тот, кто первый полетел в космос? Помню, ты рассказывал.

— Да, он.