Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— Ещё.

— Павел. — Он помолчал. — Двадцать третьего ушёл утром. Вернулся засветло. Двадцать седьмого — с полудня до темна. Часовому сказал: к отцовой родне.

— Куда?

— На юг. Дальше часовой не видел. — Крылов посмотрел на Жука, будто сверялся с ним. — Видели, как уходил, ваше благородие. Куда пришёл — не видели.

В ночь на двадцать четвёртое, пока меня не было, люди Купца пришли на двор и увели Сучкова с работниками Лю. Двадцать седьмого Павла не было до темноты, а назавтра Купец уже знал от японца, сколько у меня солдат. Купца я все эти дни слышал только голосом Павла: что хунхуз говорил на самом деле, знал один переводчик. Отец у Павла китаец, родня на юге, а с юга шли японцы. Признаки были косвенные, я это понимал: ни письма, ни монеты, ни человека, который видел бы Павла рядом с японцем. Но в той жизни, если на подъёме пролёта у крана начинал травить шланг гидравлики, я не выяснял, кто виноват, шланг или крановщик: кран снимали с работы сразу, пока пролёт ещё не висел на крюке, а разбирались потом, на земле. Подозрительную часть сначала выводят из работы — это правило сберегло мне больше людей, чем все инструкции, а до завтрашнего утра у меня оставались сутки.

Лю Шэн ждал у рампы со своими людьми, как каждое утро, и Павел стоял при нём, запахнув пиджак: утро было свежее. Я выдал из денег поручения плату за день вперёд и отдельно — за вчерашнюю тропу, которую обещал вперёд, а отдавал только теперь. Лю Шэн принял деньги обеими руками и поклонился.

— Павел, — сказал я, — спроси господина Лю: двадцать третьего и двадцать седьмого ты уходил с Каменного по его делу?

Мне нужно было видеть его лицо, когда он станет переводить вопрос о себе. Павел перевёл сразу, без запинки, только длинные пальцы задержались на рукаве. Лицо не изменилось. Так держит лицо человек, которому нечего бояться, или человек, которого учили его держать.

Лю Шэн посмотрел на меня, потом на Павла и снова на меня, а заговорил так длинно, будто «да» или «нет» ему было мало, и на этот раз без улыбки.

— Господин Лю говорит: не по его делу. По своему, — сказал Павел. — И спрашивает, почему поручик спрашивает о человеке у него, когда человек стоит рядом. И что есть у поручика, кроме двух дней.

— Будет, — сказал я.

Павел перевёл одно слово одним словом. Лю Шэн поклонился мне ниже обычного, медленно, чтобы поклон было видно издалека, и повёл людей к погрузке, а Павел пошёл за ним и не обернулся. Крылову я вполголоса велел не выпускать Павла со двора.

В аппаратной пахло нагретым маслом и сургучом. Данилов сидел за своим столом, вторым от окна, фуражка на затылке, карандаш за ухом, и обрадовался мне так, словно я пришёл выдать ему жалованье.

— Михаил Викторович! Отправить, принять, найти? Я сегодня на всё согласный.

— Найти. Двадцать шестого я отправлял донесение капитану Корнееву.

— Было, было. — Он уже снимал с гвоздя у аппарата пачку бланков, наколотых на проволоку, и листал, мусоля палец. — Вот она, ваша. Я её и стучал, Вера Николаевна тогда обедала.

Почерк был мой: «Капитану Корнееву. Заложники возвращены. Рядовой Салов убит. В строю четырнадцать. Поручик Ладыгин».

— Кто её видел?

— Да кто ж её не видел, Михаил Викторович. Я видел, Вера Николаевна, Борис Иванович — он всё, что уходит, к себе в книгу пишет. Вы сами принесли. У нас всё, что ушло, до вечера висит на гвозде, потом в папку, а гвоздь — вот он, на виду. — Данилов подумал и просиял. — Хотите, я вам с лент выпишу всё, что про команду за неделю уходило? К вечеру будет. Мне не трудно, я всё равно сижу.

Аппаратная была под боком у Бориса Ивановича: дверь из его комнаты сюда не закрывалась, у аппарата днём и ночью кто-нибудь сидел, и никто из тех, кто здесь сидел, со двора не уходил. Бумагу с гвоздя надо было ещё донести до японца.

— Не надо, — сказал я.

— Как прикажете. — Данилов вернул бланки на гвоздь и подровнял их по углам. — А то мне не трудно.

Дверь из коридора открылась, и вошла Вера Николаевна — на смену. Данилов вскочил, уступая ей стул.

— Вера Николаевна, сдаю: лента в порядке, журнал в порядке, я — не вполне, иду к Марье Тимофеевне, пока у неё ещё есть каша.

Он надел фуражку, поклонился нам обоим разом и вышел. Вера Николаевна села, придвинула журнал, посмотрела на гвоздь с бланками, потом на меня.

— Вы смотрели донесение двадцать шестого. Зачем?

— Купец знает, сколько у меня людей. Ему сказал японец.

— Сколько у вас людей, знает каждый, кто стоит в очереди к котлу Марьи Тимофеевны.

— Японец у котла не стоит.

— Ваш мальчишка сидел у этого крыльца с вечера до ночи. — Она понизила голос. — Ваши письма уходили со двора без вас. Чужие тоже могут.

— Павел дважды уходил на юг. В тот день, когда ночью увели Сучкова, и накануне того дня, когда Купец назвал мне число.

— Что он уходил — факт. Зачем уходил — ваша догадка. — Вера Николаевна положила ладонь на ключ аппарата и не нажала. — В ту ночь, когда увели Сучкова, на Каменном не было вас.

— Где был я, я знаю.

— Вероятно, он тоже знает, где был он. Вы его спросили?

— Спрошу.

Я распахнул окно и крикнул часовому у крыльца:

— Павла Чэня — в кладовую за домом! Сейчас!

— Это у вас называется спросить, Михаил Викторович? — сказала Вера Николаевна мне в спину.

Кладовая лепилась к северному торцу станционного дома и открывалась прямо во двор: тесная, глухая, только под самой крышей окошко, в которое и кошка пролезла бы боком. Пахло керосином и мышами. На стене торчали пустые крюки под фонари; фонари отсюда я сам брал у Бориса Ивановича под расписку в ночь ремонта, и они так и остались у второго разрыва. Ключ Борис Иванович отдал мне без вопросов, только снял очки и долго их протирал. Замок был висячий, с кулак, а ключ к нему — на бечёвке.

Павла привёл часовой от крыльца — рябой, с вислыми усами; винтовку он держал так, будто не знал, положено ли её наставлять на штатского. Павел вошёл первым, огляделся и встал у полок, опустив руки. Лю Шэн пришёл следом, сам, его никто не звал. Часовой посмотрел