Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

в бедро вели под руки, второй шёл сам, прижимая руку к груди, и нёс свою винтовку в здоровой. Крылов пропустил всех мимо себя на межу и пошёл последним. У выхода, в стеблях, лежал японец, лицом в землю.

— Один, — сказал Крылов. — Хотел на межу. Остальные ушли. — Он снял фуражку, вытер лоб рукавом и надел снова. — Своих, кажется, унесли. Не видел. Слышал.

У могильных холмиков нас ждали Лю Шэн и Павел, оба в пыли до бровей: лежали, как было велено. Лю Шэн посмотрел на ящики, потом на раненых и ничего не сказал.

— Фомин. Раненых и двоих своих — на Каменный, к фельдшеру. Остальные со мной. Голову ты удержал хорошо.

Фомин покраснел до ушей так, что было видно даже под пылью, и гаркнул:

— Рад стараться, ваше благородие! — И сразу, тем же голосом: — Ты — под руку его! Ты — сзади! На Каменный, шагом, не отставать!

Остальные взялись за шесты. Лю Шэн пошёл впереди, своей тропой, на восток, и до самого заката никто из нас больше не разговаривал.

* * *

Фанза под сопками стояла без крыши: глинобитные стены по плечо, внутри обвалившийся кан с чёрным от копоти устьем, во дворе высохший вяз. Мы пришли, когда солнце садилось в гаолян, и поставили ящики у стены. Купец уже был там. Он сидел под вязом на войлоке, который ему расстелили, а при нём десятка полтора конных, с винтовками поперёк сёдел. Лошади фыркали и мотали головами от мошкары.

Вставать Купец не стал. Он сказал Павлу одну короткую фразу, глядя на ящики, а не на меня.

— Он спрашивает, что в ящиках, — сказал Павел.

— Долг. За троих — японское серебро, не меньше последней ставки японца. И за опоздание к поезду. Здесь и то и другое.

Павел перевёл. Лю Шэн стоял у стены, спрятав руки в рукава, и не сводил с Купца глаз. Купец шевельнул пальцем. Его человек слез с коня, поддел ножом крышку ближнего ящика, вынул столбик в синей бумаге и подал хозяину. Купец взвесил его на ладони, надорвал обёртку ногтем большого пальца — серебряное кольцо звякнуло о монету — и долго смотрел на то, что увидел. Потом посмотрел на ящик: на жесть по углам, на обломок шеста, привязанный к ручке.

И засмеялся. Он тяжело смеялся, всем грузным телом, будто смех поднимался у него откуда-то из живота и не сразу находил выход, и конные переглянулись между собой. Купец сказал что-то, не переставая смеяться, и вытер глаз костяшкой пальца.

— Ты платишь мне моими же деньгами, — сказал Павел. — Он говорит: японец должен был привезти ему эти ящики сегодня. Привёз ты.

В той жизни о крушении поставщики узнавали первыми, я ещё не успевал доехать до места. К утру домкраты, шпалы и кран дорожали втрое, и я платил: под откосом лежал состав, а на перегоне стоял график. Всю жизнь мне хотелось хоть раз расплатиться с таким продавцом его же деньгами. Пришлось это сделать в Маньчжурии, на чужом войлоке, и смеялся при этом хунхуз.

— Ты хотел японского серебра, — сказал я. — Вот оно.

Купец ответил, уже без смеха, и Павел перевёл:

— Он говорит: теперь японец должен ему за то, чего не довёз. А ты не должен ничего. За троих долг закрыт.

Лю Шэн у стены выдохнул и поклонился Купцу низко, в пояс. Купец ответил ему одной фразой, не повернув головы.

— Господину Лю он говорит: твоя плата за защиту — в срок, как всегда, — сказал Павел.

Лю Шэн поклонился ещё раз, так же низко.

— Опоздание, — сказал я.

Купец кивнул и сказал два слова.

— Опоздание ты купил, — сказал Павел. — Он опоздает.

Павел, не дожидаясь меня, переспросил о чём-то Купца, и тот ответил, на этот раз с раздражением.

— Я спросил: к какому поезду, — сказал Павел. — Он говорит: к поезду, за который заплатил японец. Тринадцатого, как японец считает.

— Мне нужно, чтобы он не пришёл совсем.

Павел перевёл. Купец развёл руками, кольцо блеснуло.

— Это другая цена, — сказал Павел. — Её у тебя нет. Ты купил опоздание — он опоздает. На столько, на сколько заплачено, и ни на шаг больше.

Его люди уже грузили ящики на коней, по одному поперёк седла, приторачивали ремнями, и кони переступали под тяжестью. Купец поднялся с войлока — тяжело, опершись на руку своего человека, — взялся за луку седла, но обернулся и сказал что-то, глядя на меня.

— Сколько у тебя солдат, поручик? — перевёл Павел.

— Хватит.

Купец ответил, не задумываясь.

— Четырнадцать, — сказал Павел. — Без тебя.

Четырнадцать было после Салова. Японец его уже вычел.

Купец сел в седло и сверху, разбирая поводья, сказал ещё три короткие фразы. Павел помедлил, будто перед грубостью, и перевёл все три:

— Японец знает, сколько у тебя людей. Знает лучше тебя. Ищи у себя.

Глава 11

Солдаты умывались у бочки за кухонным вагоном, по очереди, фыркая и толкая друг друга локтями, а я стоял на подножке защитной платформы и смотрел на них так же, как в той жизни смотрел на бригаду после ночного подъёма пролёта: все ли на ногах, у всех ли целы руки. Раненный в бедро умывался боком, стоя на одной ноге, перевязанную держал на весу и шёпотом ругался, когда его задевали. Второму фельдшер подвязал левую руку на косынку, и он плескал себе в лицо одной правой, высоко задирая локоть. Обоих ещё ночью оставили в строю, одному велели не бегать, другому не поднимать тяжёлого. Вместе с Крыловым, который сейчас ходил по постам, и с Фоминым у меня их было четырнадцать, и вчера Купец назвал мне это число у стремени, не задумавшись, будто называл свою станцию.

Двадцать девятое июня только начиналось, а завтра рабочий поезд выходил к изгибу. Число это родилось в овраге двадцать пятого, когда Салова положили на траву у выхода. Прежний Ладыгин, который продавал Сакаи графики, к тому времени неделю как умер под платформой, а в моём графике для японца стояли время, место и состав поезда, числа людей там не было. Значит, число ушло со двора позже, и ушло одной из двух дорог: ногами или по проводу. Ещё затемно я послал Крылова по постам — спросить, кто за последние дни уходил с Каменного и когда возвращался.

Крылов пришёл, когда у бочки остались одни раненые. Жук бежал за ним у самого сапога, а когда Крылов встал, сел рядом и тоже стал смотреть на меня.

— Путейцы — никто, — сказал Крылов. — Наши — по приказу.