Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

Посыльный не понял ни слова, но миску взял. Марья Тимофеевна плюхнула в неё каши, сунула ложку и ушла обратно, ворча, что кормит теперь и разбойников, а разбойники спасибо не говорят. Посыльный сел на корточки у огня и стал есть быстро, не выпуская винтовки из-под локтя, а солдаты глядели на него, как на медведя, которого кормят с руки.

Серебра у меня не было. Было обещание, данное позавчера под навесом, и ни одного ящика, на который его можно было бы положить, а Купец прислал человека ночью — значит, не с приветом.

Павел пришёл, запахивая пиджак, без шапки, щурясь на огонь. Посыльный отставил миску и заговорил с ним долго и, судя по всему, пока не о деле. Потом Павел переспросил что-то, посыльный резко ответил. Павел поправил рукав.

— Он говорит: хозяин велел передать слово в слово, ничего не смягчать и ничего не прибавлять. Если я смягчу, хозяин узнает. — Павел помолчал. — Хозяин всегда узнаёт.

— Переводи как сказано.

— Я так и перевожу, Михаил Викторович, — сказал Павел, и впервые за всё время в голосе у него была обида. — Отказ — как отказ. Угрозу — как угрозу.

— Знаю. Поэтому тебя и позвал.

Посыльный вытер ложку о штанину, положил её в пустую миску и поднялся. Сунул руку за пазуху и выложил на ящик у костра столбик монет в синей обёртке — такой же, какие японец выкладывал на стол под навесом Купца, — и огонь заиграл на обёртке. Посыльный ткнул в столбик пальцем и сказал несколько слов.

— Он говорит: хозяин помнит твой долг. Мера — последняя ставка японца за троих, та, что лежала у хозяина на столе. Это японское серебро, хозяин велел показать его тебе, чтобы ты знал, что он не врёт. — Павел снова поправил рукав. — И ещё. День он будет называть по японскому счёту, как хозяину назвал японец. Я так и переведу.

Японцы считали дни по-европейски, на тринадцать дней вперёд, как считали и там, откуда я пришёл, и их тринадцатое было здешним тридцатым июня — днём моего поезда.

Посыльный медленно и отчётливо заговорил, не сводя с меня глаз, а Павел переводил следом, слово за словом, ничего не смягчая:

— «Японец заплатил мне вдвое, чтобы я ударил по твоему поезду тринадцатого. Я взял деньги. Сколько дашь, чтобы я опоздал?»

Глава 10

Пехота шла на юг с самого рассвета, рота за ротой, а наша подвода стояла на обочине, накренившись в канаву, и ждала щели в колонне. Пыль от сапог висела над дорогой рыжей стеной и садилась на всё подряд: на лошадиную спину, на мешковину в передке, на зубы. Возчик Лю Шэна, смуглый, с ладонями как совки, в третий раз проверял ремень на пустой подводе, будто боялся, что пехота унесёт её вместе с ремнём. Лю Шэн сидел прямо, руки на коленях, и смотрел поверх штыков на тополя, за которыми начинался его сад. Павел дремал, придерживая полу пиджака.

Было двадцать восьмое июня, утро, а до заката я обещал Купцу японское серебро, которого у меня не было ни монеты. Ночью посыльный выслушал ответ — завтра, японским серебром, за троих и за опоздание разом, — назвал место, брошенную фанзу под сопками, и ушёл в темноту. Купец, как всякий подрядчик, хоть раз сидевший без расчёта, наверняка работал за плату вперёд, а значит, японские деньги должны были доехать до его сопок раньше тридцатого, и доехать могли только по земле, на чьих-то плечах. А кто и как носит Купцу деньги, мог знать Лю Шэн: он сам платил Купцу за защиту и молчал об этом, пока у него не увели племянника.

Лю Шэна я поднял в ту же ночь. Он сидел на своей подводе за рампой и говорил долго, кланяясь в темноте, а Павел свёл его речь к двум фразам: о дорогах Купца у русских вагонов не говорят, там у каждой оглобли уши; утром господин Лю едет домой и дома скажет. Короткий рейс до северного приёма — станции под Хайчэном, куда принимали грузы с юга, — Борис Иванович согласовал ещё с вечера, записал в книгу и дважды предупредил меня, что обратно он уходит в девять и ждать не будет никого, даже поручика. Двадцать вёрст с лишним туда, столько же назад, да ещё подвода — ради одной фразы. В той жизни я однажды ехал за двести километров в управление дороги ради подписи на акте, и подпись мне поставили в коридоре, на колене, за полминуты; злился я тогда примерно так же. Крылова с двумя разведчиками я ещё затемно отправил на восточную дорогу — смотреть и ничего не трогать.

Последняя рота прошла, за ней потянулись обозные двуколки. Возчик не стал дожидаться, пока они поравняются: хлестнул лошадь и вывел подводу поперёк дороги, под самую морду обозной кобылы. С двуколки нас обложили по-русски, длинно и с выдумкой, так что Павел открыл глаза. Мы уже катили по той стороне, вдоль канавы, к тополям.

Сад оказался меньше, чем выходило по речам Лю Шэна: глинобитная ограда по пояс, калитка с восточной стороны, у калитки навес, а в длину метров восемьдесят. Вдоль северной стороны тёк узкий арык с мутной жёлтой водой. От арыка через низину тянулся деревянный желоб на кольях, вода бежала по нему к молодым деревьям, а там, где желоб кончался, двое подростков с мотыгами разводили её по канавкам — к одному деревцу, потом к следующему. Деревца были тонкие, мне по грудь, подвязанные к колышкам, и каждое стояло в своём глиняном кругу, как в тарелке. Старуха под навесом перебирала что-то в решете и головы не подняла.

Распоряжалась всем высокая женщина с волосами, собранными на затылке, и с маленькой корзинкой на локте, из которой свисали мочальные подвязки. Она стояла у начала желоба по щиколотку в мокрой глине и показывала подросткам рукой, куда пускать воду, — одним коротким движением, каким стрелочник показывает машинисту путь. На подводу она не обернулась, хотя колёса у калитки скрипели на весь сад.

Лю Шэн слез, оправил халат и пошёл к ней по меже, а не дойдя, остановился и поклонился — коротко, по-домашнему. Заговорил он, как всегда, долго и с улыбкой, поводя ладонью то на меня, то на навес. Женщина дослушала, не поворачивая головы, сказала что-то подросткам и только потом ответила брату — двумя фразами, не больше.

— Это его старшая сестра, Лю Мэй, — сказал Павел. — Он говорит ей, что привёз гостя, русского начальника, которому дом