Читать книгу - "Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова"

письма стали регулярными, почти через день. Чаще никак не получалось: и Женя отвечал в тот же день, и Настя, но Женины письма надо было отсканировать и передать цензору, а цензор должен был проверить и только потом переслать Насте. И ответные Настины письма тоже проверял цензор, и только потом их распечатывали и приносили Жене.

Единственное, что немного смущало в Насте — это фамилия. Зотова А.П. Но «Зотова» — фамилия распространенная. Надо будет у Платона спросить, нет ли у него дочки по имени Настя. А может и не стоит спрашивать? Лучше спросить у нее, не работает ли ее папа в СБ. Но все как-то не получалось.

Зотов не вызывал уже недели две. Это было в общем нормально. Здесь люди и месяцами сидят без малейшего интереса к ним следователя.

Женя получил передачку, благо в СИЗО без ограничений, и был уже не так голоден. Правда холодильник в камере отсутствовал, так что сыр и колбасу надо было съедать побыстрее, а потом все равно переходить на печенье.

Гулять выводили на крышу, куда надо было подниматься по лестнице три этажа. Там так называемые прогулочные дворики, а точнее камеры для прогулок не многим больше обычных, с решеткой и сеткой вместо потолка.

Профессор гулять не ходил.

— Жень, мне не подняться, — в первый же день сказал он. — Иди один.

— Да я вам помогу, — возразил Женя.

— Ну, как ты поможешь? В наручниках?

И правда, на него каждый раз надевали наручники, потому как «особо опасен».

К концу второй недели и ему подниматься стало тяжеловато: калорий с передачки все равно не хватало, а после духоты камеры морозный воздух пьянил и валил с ног не хуже водки, а присесть было негде. Но Женя все равно заставлял себя гулять.

Зато старик становился все слабее, и это приводило Женю в отчаянье.

Он все чаще лежал на шконке и почти не разговаривал.

— Может быть, позвать врача? — спросил Женя. — Вам плохо?

— Ну, какой врач, Женя? — вздыхал профессор. — Мы в Лефортово.

Ни часов, ни телефона в камере не полагалось, зато на полную громкость включали радио. Для Жени был удивителен сам факт распространенности столь допотопного агрегата. Ровно в шесть утра агрегат взрывался гимном России.

Так было и в это утро.

Женя сел на кровати, по-татарски сложив ноги. Светила тусклая лампа под потолком, которую не выключали на ночь. Окно метрах в двух от пола была забрано двойной решеткой и закрашено краской, так что невозможно определить светло за ним или темно. Зима, светает поздно. Шесть утра. Темно, наверное.

Профессор слабо застонал.

Женя вскочил, подошел к нему.

— Что с вами, Виктор Сергеевич?

— Сердце, Жень, душно очень.

На лбу у него выступили крупные капли пота.

Женя сложил вдвое тонкую тюремную подушку, добавил свою и помог профессору сесть.

Волосов держался за сердце скрюченными пальцами так, словно хотел его вырвать.

— Очень больно, Жень, жжет.

Женя бросил к двери и постучал в нее.

Пять минут. Десять. Или, сколько там? Часов же нет.

Постучал еще, начал колотить, не переставая.

Отчаялся и опустил руки, когда кормяк, наконец открылся.

— Что стряслось? — спросил тюремщик.

— Срочно нужен врач, — сказал Женя. — По-моему, инфаркт.

Тюремщик зевнул.

— Ладно, сейчас узнаю.

И кормяк с лязгом захлопнулся.

Женя вернулся к профессору. Если инфаркт, надо, кажется, делать непрямой массаж сердца. Женя слышал об этом, но не более. В Чехии учили первой помощи, но дело касалось ранений и отравлений ядами. Он бы, например, смог вколоть атропин. Если бы был атропин.

Виктор Сергеевич тяжело и часто дышал, потом закашлялся.

— Я умираю, Жень, — тихо сказал он. — Ты зря стучишь. Они не придут. Они никогда не приходят.

И тут кормяк открылся.

— Берите, — сказал тюремщик и выложил на откидную дверцу единственную таблетку, вырезанную из блистера вместе с остатками упаковки.

— Что это?

— Валидол.

— Валидол при инфаркте? Вы что, спятили?

— Как хотите. Могу и эту забрать.

— Нитроглицерин, умоляю! Хотя бы нитроглицерин!

Кормяк захлопнулся, и таблетка упала на пол.

Женя поднял ее и положил на столик возле шконки.

— Валидол дали, да? — с трудом выговорил профессор. — Валидол — это валерьянка с ментолом.

— Да, я знаю.

— Все равно давай, может полегчает.

Женя протянул ему таблетку. Профессор положил ее под язык.

— Душно очень, — сказал он.

Женя посмотрел на окно. Оно вообще открывается? Не достать точно. Здесь стремянка нужна. Кровати не сдвинуть: прикручены к полу. И стол тоже.

И он вернулся колотить в дверь.

— Ну, что еще? — буркнул за дверью тюремщик.

— Окно хотя бы откройте!

— Не положено!

И Женя услышал приглушенные ковром удаляющиеся шаги.

— Брось! — сказал профессор. — Бесполезно.

Он был ужасно бледен, губы приобрели синеватый оттенок.

— Голова кружится, — еле слышно сказал он.

И закрыл глаза.

— Виктор Сергеевич, — позвал Женя.

Профессор не отвечал.

Женя взял его руку, нащупал пульс. Кажется, был, но очень слабый.

На прикосновение профессор не отреагировал никак.

Нужно массировать сердце? Как? Женя слишком боялся навредить.

И вернулся стучать в дверь. Кожа на руках была уже стерта и бешено болели кулаки.

Никто не отозвался.

Наконец, он сдался и вернулся на шконку.

Профессор часто и хрипло дышал, ноздри его расширились, щеки впали, рот приоткрылся. Кожа приобрела серый оттенок.

Вдруг он открыл глаза, посмотрел куда-то вдаль, кажется губы зашевелились.

Женя подскочил к нему, взял его руку.

И тогда взгляд профессора остановился, рот широко открылся, и голова запрокинулась назад.

Наверное, ему надо закрыть глаза, подумал Женя. Но он не умел, не знал, как. Да и точно ли это смерть, он не врач.

А, что же это!

Женя вернулся на свою койку, забрался на нее с ногами, привалился к стене. Рыдания душили его, по щеке потекла слеза. Ладно, похрен. Никто не видит. Когда еще эти соблаговолят сюда зайти!

Когда кормяк открылся, слезы его давно высохли, и он почти пришел в себя.

— Баланду бери! — рявкнул тюремщик.

— Не нужно! — сказал Женя. — Я не хочу есть.

Баландер ударил тарелкой по крышке кормяка так что каша расплескалась, испачкав подставку белыми каплями, похожими на клей.

— Бери, говорю! Я не буду ее обратно выливать!

Женя не двинулся с места.

— А сосед твой? —