Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— Белов барахтался, выпутываясь из педалей, и уши у него покраснели, причём загнутое левое — сильнее правого. — Вы зачем на тропе стоите?

— Я по ней шёл.

— Вот! А я тут… — Он поднял велосипед и сразу заслонил его собой, будто я мог его не заметить. — Я, Михаил Викторович, не катаюсь, я проверяю. Она ведь без рельсов, понимаете? Куда руль, туда и она, а куда руль — это ещё вопрос. На машине я знаю, где путь: вот он, его Петров положил, а я по нему еду. А тут путь там, где сам захочешь, а это неправильно, так не бывает. Надо понять, на чём она держится: почему не падает, когда едешь, и почему падает, когда стоишь. Механизм надо понимать, иначе это не езда, а цирк. Тут, на тропе, никто не ходит, вот я и подумал — изучу. А вы ходите.

Из-за склада выглянул Сучков — видно, искал Белова, — увидел меня в пыли и Белова с велосипедом и тут же спрятался обратно, но я успел разглядеть, что плечи у него трясутся. Я поднялся и отряхнул китель, в плече отдалось.

— Хочешь, Савелий, подержу за седло?

— Не надо. — Белов перехватил руль покрепче. — Сам.

Он повёл велосипед в кусты, пешком, рядом, как ведут под уздцы норовистую лошадь, которая уже один раз понесла.

Вечером я обходил посты: Фомин у рампы, двое у склада, часовой у станционного дома. Было тихо, гаолян стоял чёрной стеной, над ним висели крупные звёзды. Я возвращался к базе тропинкой за водокачкой, когда из тени шагнули навстречу.

— Стойте, Михаил Викторович.

Вера Николаевна. В руке у неё был револьвер, и смотрел он мне в грудь.

* * *

— Не двигайтесь, — сказала она. — Я умею. Борис Иванович учил меня стрелять по бутылкам. Это его револьвер. Он не знает, что я его взяла.

Держала она его правильно: рука вытянута, ствол не задран, и рука не дрожала.

— Вера Николаевна…

— Двадцать пятого ночью вам принесли письмо. Мальчишка-китаец с вечера сидел у крыльца, я видела его из окна аппаратной. Вы вышли и отдали ему ответ. Двадцать третьего ночью вы ушли один и вернулись под утро, а в ту ночь со двора увели Сучкова и людей Лю Шэна. — Голос у неё был ровный и вежливый, такой, что хотелось поднять воротник. — Вчера днём тот же мальчишка пришёл снова и ушёл от вас с чем-то за пазухой. Сегодня я прошла его тропой. До постоялого двора с курильней, до самых ворот. Внутрь не входила. Думаю, туда же вы ходили двадцать третьего.

Я молчал.

— Сначала вы с ним по воскресеньям играли. Теперь вы пишете ему письма. Я не спрашиваю, кому ушло письмо, я знаю: японцу. Я спрашиваю, зачем.

Я сделал то, что делал всегда, когда кто-то лез в аварийный замысел раньше времени, — включил голос.

— Опустите револьвер, Вера Николаевна. Это дело военное, и вас оно не касается. Идите спать.

Щёлкнул курок: она взвела его большим пальцем, не отводя ствола.

— Голос у вас хороший. Командный. Им вы Гриневича давили, я слышала. Мне он не подходит. Я не ваш солдат и не ваш машинист. Я телеграфистка, и у меня в аппаратной лежат ленты, которые вы отправляли капитану Корнееву. Завтра я могу отправить ещё одну. От себя.

Всю жизнь я держал аварийный замысел в узком кругу: знает крановщик, знает мастер, остальные узнают, когда пора. Иначе кто-нибудь обязательно побежит советоваться, и советчики положат больше людей, чем сама авария. Вера Николаевна в мой узкий круг не входила, но через минуту могла войти в другой — к капитану Корнееву. Командовать ею я не мог: ей нужен был поступок и срок.

— Хорошо, — сказал я. — Слушайте. Тридцатого утром рабочий поезд выходит на южный перегон, к открытому изгибу. Этот график Сакаи получил от меня. Поезд пойдёт, работы там не будет, а в гаоляне у изгиба будут лежать Крылов и его люди. Если Сакаи захочет посмотреть, что купил, или взять купленное, он придёт сам или пришлёт своих. Мы их там и встретим.

— Кто ещё знает?

— Белов и Крылов. Теперь вы.

— Немного. — Она помолчала. — А почему не Корнеев? Нет, не отвечайте. Потому что Корнееву пришлось бы объяснять, откуда у вас переписка с японцем. — Ствол чуть качнулся. — А откуда она у вас, Михаил Викторович?

На этот вопрос у меня был только один честный ответ, и сказать его здесь было некому — ни ей, ни Корнееву, ни Белову. Вера ждала, потом опустила ствол на ладонь ниже, но не убрала.

— Если я ошибаюсь, я вас погублю, — сказала она. — Если не ошибаюсь и промолчу, погублю остальных. Сучкова уже один раз увели. Салова уже принесли под шинелью.

— Понимаю.

— Почему я должна вам верить?

— Не должны. Не верьте. Проверьте. Тридцатого.

Она смотрела на меня долго; лица в темноте было почти не разобрать, светлое пятно, а под ним ствол.

— За доской это называется гамбит, — сказала она наконец. — Отдают пешку, чтобы выиграть темп. Только обычно отдают свою пешку, а не чужую.

— Свою и отдаю.

— Себя, что ли? — Она чуть наклонила голову, будто рассматривала ход, который ей не нравился, но был по правилам. — Хорошо. До вечера тридцатого. Если ваш японец не придёт, утром первого я у капитана Корнеева и расскажу всё: про письма, про двадцать третье, про мальчишку и про воскресные шахматы. Всё, что видела.

— Справедливо.

— И не думайте меня отговаривать.

— Не буду.

Она опустила курок медленно, придерживая его пальцем, как, видно, учил её Борис Иванович, но револьвер оставила себе — сунула в карман юбки, и карман оттянулся.

— Спокойной ночи, Михаил Викторович. Если доживёте до первого, поговорим о шахматах.

Она повернулась уходить, и тут от базы, топоча, прибежал часовой.

— Ваше благородие! Там от Купца человек! Вас требует. Сказал, чтобы и Павла Чэня позвали переводить.

Вера остановилась, посмотрела на часового, потом на меня, ничего не сказала и ушла к станционному дому.

* * *

Посыльный Купца стоял у костра возле рабочей базы — невысокий, жилистый, винтовка за спиной, нож за голенищем, а сапоги хорошие и явно с чужой ноги: велики, голенища болтаются. Наши солдаты стояли вокруг полукругом и держали винтовки не то чтобы наготове, но и не на плече. Из кухонного вагона вылезла Марья Тимофеевна с миской и половником.

— Это что ещё за гость, голубчик?

— От Купца, Марья Тимофеевна.

— От Купца… — Она оглядела посыльного с головы до ног и задержалась на